?

Log in

Jul. 24th, 2016

Ангелу хочется падения…
Марк Леви. Семь дней творения


мы сидели на одной кухне
он пил кофе, я -- чай
это было какое то воспаление нормы
он был равнодушен к кофе, считая его слишком простым
я ненавидела чай, в тот момент более всего на свете
я растворяла в нем все худшее страхи, воспоминания и принимала это внутрь

нам надо было уезжать
потом, кажется годами позже, мне надо было возвращаться, но не хватало чая, что бы это принять
он не покупал обратного билета
и это означало одно --
навсегда

моего мозга было недостаточно, что бы вместить это слово
моя душа была вывернута на изнанку и изжевана счетами дней, я чувствовала, что из той немоты, прораставшей спинным мозгом вытягивают что то мое, важное
худшим было то, что делала это я сама
словно производила медленный аборт
словно выливала кровь на пол
словно я крутила ручку какого то механизма выкачивающего воздух, крутила из последних сил

я ничего не помню о той кухне
ни обоев, ни чашек
я запретила себе смотреть
я медленно выламывала камни из тех стен и строила новые
строила так, что бы ни один стон не прорвался в новый мир
что бы ни кто даже не догадался, как много живого было замуровано
сколько души было истерто в прах
что бы забыть
что бы забыть
что бы забыть навсегда
крылья

я начала готовить себя к этому переходу давно, много ранее
я раздевалась в темноте и пыталась представить себя бескрылой
бескрылой - в этом слове живет бес, тысячи бесов, потому, что ты не можешь снять их, как перчатки
сдернуть разом и кинуть на полку
тебе нужно вырвать по одному...
нужно истечь болью
-- раз уж ты решил упасть
падай головой вниз, --
шептали бесы
падай и разбивайся каждый раз
с каждым пером, обращенным в камень
вынимаемом, как острое, горячие лезвие, изымаемое из плоти, живой, твоей

я ползала в этой солоноватой грязи и строила колодец долженствовавший защитить меня от себя самой
как можно было бы строить корабль из собственных костей, так я строила саркофаг изнутри, замещая воздух, прижимая себя к земле, запрещая вставать

[не помню какой я родилась, но мое отрочество поломало не только многие иллюзии, но и некоторое количество костей, без коих я, впрочем, научилась справляться, с теоретически возможными крыльями было сложнее
даже если они и были, я в них не верила
у меня даже с земным как то не складывалось, ни друзей, ни особых успехов в учебе, я была у себя одна, своя собственная и больше гордиться было не чем
в такой ситуации скорее хотелось быть, как все, чем развивать какие то малоизученные возможности
кто эти непонятные все я не знала, а подстроиться не получалось

одиночество толкало меня в разные стороны, пока синяков не стало довольно, что бы скрыть все тело
верь я тогда в птиц, очевидно я была бы синей и, может быть, приносила б удачу
тогда я еще не знала про пуговицы и то, что ты сам определяешь свой цвет]

он прижимал губы к моей голове и шептал в волосы
-- думай о чем то другом, думай о чем то другом...
я старалась не думать вовсе
меня выворачивало как горизонт, я тогда не знала Бродского, но чувствовала именно то самое
когда остаешься со_всем

в том аэропорту я лучше всего запомнила трубы на потолке
от того, что часто смотрела на них, задирая нос, что бы не текли слезы
что бы ему было легче уезжать, что бы не так больно, что бы не объяснять, что бы быть просто дурочкой
такой, для которой стрелка на чулке важней всех голодающих в мире
потому, что я была среди них
я чувствовала, как меня накрывает голод, жажда не_одиночества, страх пустоты и глухое знание, что его место мне не заполнить никогда

[я была навязана ему случайно
тут бы хороша была сказочка про трех сыновей, но ребенок был только один
единственный сын хорошо воспитанный родителями, понимая, что наши пути идут врозь, попросил друга присмотреть
не бдеть, как на вахте, но принять из одной компании в другую, поддержать на переходе из детства в отрочество...
это как раз было после того, как я сошла с ума и попросила никогда не называть меня оля]

-- Фел, это Ольга, -- начал он
пространство ни как не среагировало на сигнал, продолжая являть мне спинку очень удобного, я так полагала, кресла
-- а это Пудинг, -- вступила я, отключая компьютер, в котором находился человек, представляемой которому я была...
-- ктоооо?!?!!
мне не выпало случая видеть близко глаз разъяренного зверя, но навсегда полагаю, что они были много добрее
такому человеку меня передать можно было разве для мучительного убийства
Джери сказал бы :"срочно пришлите новых котов"
Фел был, птицей, пожалуй -- орлом, ястребом... кем то хищным и ооооочень умным, я думаю умней всех нас
он не полез в эту мясорубку ни за едой ни за опытом, у него уже была сестра, которая как бык овцу покрывала любые потребности в не приятностях
-- она наверняка не специально, -- сказала длинноволосая голова отпочковавшаяся от соседнего кресла
-- привет
[у него была улыбка не допускающая близости кошек, но я не понимала сигналов, подаваемых мне мирозданием, и подошла
тогда я была похожа на котенка, чудом выжившим в барабане стиральной машины, а может и не должного там умереть
вода смыла лишнее, осталось только упрямство быть собой и пустота]

многолетнее дерево нашего знакомства осыпалось календарем в одночасье
как птице, ему положенно было улететь
как человеку -- не оборачиваться

так и не подавившись чаем, я оказалась в аэропорту
в стране холодных крыльев, на ничейной земле
я хотела бы бежать за его воздушным кораблем до того, как не упрусь в ограждения
пока на лице не отпечатается рабица, перекрывшая летное поле
пока я не сломаю крылья, отданные мне
через километры лет я поняла
что бежала бы не за ним
за собой
за той крошкой нормальной жизни в которую потеряла веру еще до знакомства с ним
еще в психушке, привязанная к кровати я изгнала ее, что бы не надеяться
что бы перестало болеть, что бы меня выпустили из этих мягких стен
-- что же мне делать с тобой, девочка, -- спрашивал он
у меня не было ответов, я стеснительно улыбалась и мы придумывали какое-нибудь развлечение, вроде переноса двери в четыре утра или приглашения белых лошадей на новый год

мы были, конечно, взрослые
сейчас от этого смешно, но тогда все было серьезно и наши лица не избегали морщин
мы бывали сосредоточены настолько, что оболочки трескались, выпуская наружу смех и солнечных зайчиков
у всех было прошлое и мое мне помогли пережить
что я знала о его проблемах...
однажды к нему пришел жить какой то митек, принес садовую скамейку, которая навсегда прижилась в прихожей
как то он приютил воробья
его родители были обстоятельно параллельны
женская их половина, похоже, и не догадывалась о собственном материнстве, запутавшись в именах звала его моймальчик, отец разбирался в чаях, холодном оружие и восходящем солнце
я никогда не слышала о его проблемах

он оживлял меня тихо, согревая сначала внутри, потом снаружи
он видел во мне то, о чем я и не собиралась мечтать
он никогда не говорил, что я хорошая, только
-- не обижай нас... не обижай тех кто любит тебя
мне пришлось признать, что такие есть
когда я болела, замечала его сидящим в ногах с книжкой сказок, читал их про себя, себе...
бывало мы, после особенно длинной прогулки, падали на пол и представляли, что в поле
и, если перевернуть комнату, можно взлететь
мы часто бывали на крышах
тогда это казалось естественным
мы же умели летать!

он был птицей, я кошкой на его шее
не хочется думать, что тянула его вниз
он удивительно умел быть легким
смешить и молчать
я ни с кем больше так не молчала

мы пережили мою осень, весну и даже лето
мой календарь был похож на опусы Брауна, осени было три, пара весен, количества лет я даже не пыталась считать

наступала зима, та, что доконала не одного динозавра, которую пережили лишь кости и папоротники, переставшие цвести

мы стояли на перекрестке аэропорта и как любой проходной двор, этот был вертепом запахов и эмоций, десяти слойным графити заполнявший пространство стен, переписывая каждый день, религию своих церквей, гимны своих героев
ничейная земля

мне хотелось остаться в нем, закрыться в полах пальто и остановить время
тогда я не понимала что страшней всего -- выбирать
меня рвало на части, словно демоны уже делили мою душу, не показав Петру
и не было ни каких ключей, и Ад начался тем вчера, которое как варенье на завтра неизменно

нам надо было разойтись, не от ссор или невозможности продолжения, но что бы стать самими собой, а не странными близнецами, оканчивающими фразу, начатую другим
мы перерастали друг друга, как некогда удобная обувь, впивались в ноги не давая продолжать путь
нам надо было разойтись, но я продолжала цепляться за то, что произошло за не полные четыре года, как за обломки потонувшего корабля, отрицая заканчивающийся воздух
за эти чуть чуть календарных дней я была ребенком, сестрой, кошкой, меня считали его женой, любовницей, содержанкой, недалекой родственницей, я вспомнила как ходить, спать раскрытой, быть нужной просто потому и делать что угодно для других, не считая последствия
нам надо было разойтись
и каждый чувствовал необходимость не ради себя, а для другого
он был старше и умел принимать головой, я только кровяными мешочками, заикающимися в попытке сокращаться
он делал это для нас, нарисовав все мои портреты, услышав все сны, он был выше
я сильнее
наверно
потому как выжила только я
потому что одни крылья нельзя было разделить на двух или просто так получилось
мы были похожи на пару перчаток, [из которых составили одно животное, мы жили в другую сторону, мы прорастали кожей, которую не сносить... и ее приходилось сдирать] велением чужой судьбы разделенных в разные тела
это были те отношения, которые ни ни заслужить, ни выпросить, ни купить, ни списать со счетов...
перевернуть страницу и двигаться дальше не получалось, приходилось сдирать кожу
мы были лягушками, которым не превратиться в принцесс

как объявляли рейс я не слышала
ни чего кроме движения его рук и глаз Фела, который принимал на до мной опеку
опять

я знала, что должна отступить, отдать, отойти, я вся была струна, которая не должна была порваться, я должна была ему много больше, чем отпустить
за наши разговоры на балконе, за его бдения в моем бреду, за молочную чашку, за холодильник, в котором играло радио, за все его рубашки...
я должна была вернуть ему его жизнь, что бы он тоже мог быть счастливым

переворачивая годы словно рулон расшелушенных обоев я знаю теперь,
что это было и для меня
было правильно и верно
что раз это не убило меня, то я стала сильнее, сильнее в разы
совершенно непонятно лишь то, зачем мне вся эта сила
сила терять, вырывать изнутри живое, открывать в слепоту глаза
отпускать

говорят я была бледной, до синевы, только им замеченных во мне голубых глаз
весь мир, некогда извлеченный из под горсти земли, брошенной в меня не моей матерью
схлопнулся в поручень какого то ограждения, забытого в том углу, из которого нам все предстояло выйти
надо было выйти
я не могла
мозг не давал команд, пальцы просто лежали кольцом на металической трубе, равнодушной ко всему кроме краски, проржавевшей насквозь
так смотрят кино
так в душном театре задерживаешь дыхание, наблюдая за героем, погружающимся в воду
жизнь кралась мимо
минуты капали в омут непонятно чего
проходили люди
стрелки часов обрастали паутиной
старый, мудрый ворон Фел, поднял меня на руки избавляя нас всех от судорог прощания
память, спасительной пеленой тумана укутала меня, что бы отпустить уже дома, лет эдак через ндцать, какого то мартабря
осталось только нежелание, на грани физической боли, провожать кого-угодно, разодранная душа, не желавшая отлетать, как въевшаяся наклейка на темном стекле, которую если и сковырнуть то только ногтями
и прощание, перетекающее из плечей в ладонь, размывающую изображение
толи пуха пожелал, то ли пера...

я не помню, как мир перешел в другую плоскость, как что то шепталось в навалившуюся тишину
и только чье то постороннее, уже у гильотины дверей, рассекающих мою жизнь на вечные ДО и ...

-- вы боитесь летать?
-- летать? нет... я боюсь, что разучилась это делать






примерно 1990 год

Исповедь

...это, как чаша с водой
сначала тебе кажется, что она ни когда не наполниться,
потом, что она вот вот перельется
а потом ты замечаешь, как бортики начинают рости
и, может быть, вот вот замкнуться над твоей головой

и тогда до тебя доходит, что исповедоваться это не просто
и что бы извергнуть все эти муки из самое себя
тебе надо эту чашу разбить
взорвать, перевернуть, пробку выдернуть, на худой конец...
потому, что ты, как ни крути, внутри
и это тебя затопит, если что
и что миру, как бы это не звучало, наплевать
все равно ему, этому миру

и это только твоя проблема, как вывернуться наизнанку
как победить своих демонов

терпение

в детстве у нас гораздо больше терпения, у нас все терпение мира и у каждого так, потому нет смысла выменивать или воровать, с кем делиться? если все по любому твое, каждого...
Взрослые выменивают терпение на умные взгляды, на знания и разные навыки, тогда то и начинается терпеливый торг, потому, что взрослому нужно намного больше, чем ребенку
Ребенку нужна только любовь, а взрослые ищут понимания, эдакого взрослого прощения идущего от рассудка
Дети этого не понимают
Взрослые думают, что пройденные шаги добавляют им звезд на погонах, а они остаются оспинами на лице и душными шрамами, тогда терпение теряет цену
рейтинг хитрости растет, бег по кругу набирает скорость и терпение нервными ошметками разбрызгивается по земле
взрослые вроде как становятся сами себе хозяевами, но мало кто тратит это право на "ждать и думать" все уходит во властные игры и прищуренные глаза

у стариков терпения много, оно остается от ушедших, нужно только нагибаться за ним в пыль и подбирать под цвет глаз или любой другой случай
может поэтому им так понятно с детьми, они уже умеют терпеть, пережидая жизненные повороты, сидеть на берегу в ожидании когда сама жизнь расправиться с их врагами

дети ждут по другому, их терпение еще пахнет свежей краской и помнит шуршание снимаемой упаковки, для детей все игра и они строят врЕменные замки из временнОго песка и для них на каждый ответ есть новые вопросы
и все равно это гораздо ближе к старикам, вне суеты

говорят, дети нетерпеливы -- это другое, мы хотим сразу, но можем заниматься полученным до бесконечности
может быть потому, что она у нас есть

наверно дети умеют ждать, потому что их еще не одарили коллекцией разочарований, они еще не собрали свое слово "вечность" из кубиков застывших сердец, и они живут с ожиданием чуда, как завтраков и игрушек

течение жизни обдирает с нас шелуху веры и остается скелет устремление на связках воли и реальности
мало места для терпения, для жизни то его почти не остается

терпение, словно байковое одеяло, закрываешь глаза и ждешь
кто сна, кто реальности
маленькому под ним уютно, старику тепло, а взрослые все мудрят, кто штору из него ладит, кто набедренную повязку

выше королев

более всего я хотела бы избежать извинений
даже если это странно, что успешный человек вдруг решает сменить профессию, тут не за что извиняться, но я не меняю профессию
Художник всегда творит, сама жизнь его и есть создание
для того, что бы двигаться вперед нужно открывать новые горизонты
(какая ужасная фраза))
я готовила всегда, это спасало меня от голода, однообразия и одиночества

в свободное время я работала и устраивала личную жизнь, но готовить не переставала
я коллекционировала кулинарные книги, рецепты и сведения из личной жизни пирожных
желания, как тесто, их нельзя подгонять,  нельзя топать, открывать форточки или уходить на долгую прогулку
терпение и точность движений, сначала ты ждешь на перекрестке, а потом быстро переходишь дорогу
я поставила эту опару еще в школе, я готовила потому, что едят все и большинство из них могут отличить сено от хлеба, я готовила вкусно, ни кого не отвлекая и отсутствие каких то ингредиентов мне не мешало (у меня было много фантазии, смелости и любопытства))

мне вообще было сложно помешать, я сначала думала, рассматривала идею с разных сторон, представляла последствия, я продумывала все мелочи, потому что не верила в не важные вещи
а потом добавляла к опаре муку, сахар и масло
я всегда смотрела по сторонам и много-много спрашивала, так у меня появлялись сведения из разных областей и все их я перекладывала на музыку кулинарии
я начала познавать мир с точных основ, я учила химию, физику и математику, что бы понимать вещи изнутри
я учила рисунок, композицию и скульптуру, что бы понимать вещи снаружи
я училась сочетаниям, оттенкам и многократности повторений
я не просто добавляла цукаты, ром и пряности
я знала эти пряности в лицо, я заменяла один напиток другим и потом третим, что бы найти новое, лучшее и возвращались к классике, что бы не забывать что я начинала готовить, не потерять вкус за оригинальностью и найти баланс формы и содержания
я работала в многих рекламных агентствах, это учило меня продавать, покупать и идти своим путем, потому что проторенные тропы казались мне скучными, как мычание
я терпеливо ждала, когда тесто, исполненное сдобы, подойдет еще раз и снова возвращалась к книгам и, обнимая их смотрела по сторонам, что бы не торопить

я училась у птиц полету, у листьев памятливости, у кошек -- не смотреть на Королев (потому что всегда можно смотреть выше...)
я наполняла шу острыми и солеными начинками, украшала пирожные цветными словами и глазурями, соединяющими вкус и желание им обладать

это берегло меня от скуки и более всего от меня самой, потому как опасно погружаться в бездонную глубину, и не честно считать себя плоской, как покинутая моллюском полу-раковина

можно

он лежал на моих коленях, всей своей непоколебимой механической тяжестью и пах стариной
он был настолько настоящим, что я была готова начать сомневаться в своей реальности
он был совершенным объектом
она сделала это снова, взяла и перекроила мою жизнь
это было не сложно, как любая Ведьма она чувствовала возможность и пользовалась этим не таясь
-- я должна подсадить [ее.../меня!] на этот  наркотик, -- не без гордости сообщила она совершенно постороннему человеку
он, понимающе кивнул, соглашаясь
с ней все соглашались, или немедленно вычёркивались из ее жизни
там было довольно толпливо, в этом отсеке исключённых
пленка это между тобой и Светом, цифры все рутинное волшебство
ой) в этой фразе столь многое вывернуто на изнанку, что в пододеяльнике оказалась не только подушка, но и все комната...
мне нравиться фотографии с заваленным горизонтом
но когда сильно, когда выливается за грань, а не так, что бы глаз беспокоить
нравиться, когда небо наклонено, так создается ощущение, что оно течет
что все изменяется
а значит можно изменить

и тысяча лет

крылья,
вот вы что представляете, когда говорят про крылья
эдакое мягкое марево и свет или кожу и когти
я -- слово "не оборачивайся!"
у меня есть крылья я просто не умею летать
это очень долгий разговор, он длиннее моей жизни, по тому, что  я его всегда помню, как бывшее и ни когда как пришедший сегодня
просто у меня есть крылья и я не умею летать
я была знакома с Ангелами, они все ушли
один из них оставил мне свои крылья, но это все равно не помогло
это нельзя пересадить, как почку, это врожденное
как чувство цвета
это чувство у меня есть
я могу рассказать вам о красном что угодно, я могу говорить о нем больше, чем читать стихи, больше, чем Бродского
по тому, что я его чувствую на ощупь, даже когда с закрытыми глазами,
даже если сплю
бесконечную вереницу оттенков
красного и голубого
у меня есть вся память неба, только самого неба нет
я люблю птиц и поклоняюсь кошкам
я пыталась написать об этом понятно
не смогла
у меня есть крылья,
просто они не могут поднять все,
что я натворила на этой земле
я земля, у меня есть дракон, который живет во мне, он тоже не умеет летать,
внутри -- да, но вылететь не может
я такой скворечник для дракона, построенный из земли
и мне всегда холодно
во мне река, но воду запереть нельзя, я теперь это знаю, когда была маленькой много надеялась, что эту дверь можно закрыть
нельзя
у меня тысячи тысяч сказок внутри, их не удержать
я Кошка
у меня есть крылья
но я не умею летать
триединая тварь с девятью жизнями
не удивительно, что меня не пускают в небеса
мне еще много лет тому говорили, что надо просо верить
они только не сказали, что это "просто" мне не пересечь ни когда
для Ангелов небо везде
для меня везде коридоры с дверьми и большую их часть я заперла сама
что я ищу
есть ли надежда -- я не знаю,
я не знаю, что такое надежда
во мне лава, лава всегда там, где дракон, она жжется, она плавит мои глаза и иногда они светятся  янтарем
я умею плавать, но не могу дышать под водой
у меня просто есть крылья
и тысяча лет, что бы об этом рассказать

думайте не о том...

Окружающие будут убивать вас потихоньку безобидными фразами вроде "будьте реалистом"
Дилан Моран


красота -- это эмоции, если их нет, нет и красоты
чем мне нравиться ночь — она конечна, у дня есть следующий день, у ночи рассвет
течение конфликта определяется не тем, кто его начал тем, кто на него реагирует

простить — это изменить что-то внутри себя, что бы другому сало легче
в моей жизни были люди, которые неведомым мне способом находились, а потом умирали,
надеясь таким образом сохранить меня в своей жизни
я перестала винить себя в этом
до двадцати семи лет я пережила столько, что чувствовала себя отторгнутым молью ковром,
об который время вытерло свои ноги
за последующие пятнадцать лет я не постарела ни на день
меня мало хвалили поэтому я не знаю, как реагировать на похвалу

мы молимся тому, в кого верим за тех, кого любим

с кем не о чем спорить, с тем не о чем и говорить

чем сильнее мы становимся, тем сложнее нам оставаться человеком

иногда боль — единственное доказательство того, что ты живой

у нас получается все, чего мы действительно хотим
это человеческое чувство, быть виноватым и винить в этом всем себя

соблюдая правила, думайте не о том, кто их придумал, а о том, почему вы согласились их соблюдать

люди никогда не прощают лишь одного — равнодушия к себе

если ты не доверяешь своим чувствам, как ты можешь доверять чьим то словам

прочерки

«прийдет то время, когда молитвы умолкнут. И тогда конец.»
Джон Эрнст Стейнбек. «Гроздья гнева.»



что я называю свободой? спать на полу раскинув руки и видеть цветные сны, пить черный кофе, зная, что умираешь от него и, может быть, говорить с птицами так, что бы они понимали
быть кошкой и понимать птиц

как вам узнать принадлежит ли вам эта кошка? это просто -- уткнитесь носом ей между лопаток, когда она спит и дышите, если она не уйдет на счете семь -- вы договорились
у меня был кошка, которая каждую ночь приходил ко мне, что бы я могла дышать
я знаю о чем говорю, это не с чужих слов

есть люди, которым можно простить все, наверно
я с таким не встречалась
но, определенно, одним прощаешь больше, чем другим
как правило, это не связано с логикой
человеческие отношения не слишком логичны, в них мало от математики, это и есть показатель человечности

и еще красное вино
это как кровь, как жизнь
белое -- это вода, тут не чего обсуждать
но отказаться от красного вина, от мяса? серьезно
убейте меня сейчас.

был момент в моей биографии, странный, скажем так
смущающий меня
я вырвала зуб мудрости
верхний правый, если кого интересуют подробности
тут вопрос в другом
зачем?!???
ради всего святого, зачем выдирать совершенно здоровый зуб???
и тем не менее...
это зомбирование
но больше всего я жалею о том, что не взяла его с собой...
вот как с эти теперь жить!?!
выбросила свое, здоровое и зная
все зная
нет оправдания.

депрессия
пресс, вжимающий тебя в стертый паркет комнаты и ты даже дышишь через раз
по тому, что не хочется
по тому, что ждешь, как первого избавления, что стены сомкнуться
и тогда можно будет уже не делать ни чего

при добавления в кофе сахара он меняет род, племя и окружающую действительность
так небесный голубой превращается в...
да к небу что не добавь, ему все идет, на то оно и небо
а вот если в красное зеленый? вот тогда мезальянс

я не очень умею на себя смотреть
оправдывать -- да, я это отлично умею делать
отлично от чего/кого ответить не могу, не думала
видите, у меня с думать тоже сложности
это от лености, как и любовь к цитатам
в своих воспоминаниях я уже прожила столько жизней, что кажется цитировать самое оно
ворочаться внутренне погруженной в шелковый уют, спящим майским жуком февраля и вспоминать

Quae sunt Caesaris Caesari *

на против меня сидели:
чинный торт в шоколадной глазури с хитрой имбирно-ананасовой начинкой, удивленная пироженка с ягодками черники и розовыми лепестками и строгая тарталетка с экзотической фигней, да) черные горошенки драгон фрута, рисовое сабле с лаймом и пудинг из черного риса с молоком
я же ехала на встречу с человеком из такого глубокого детства, что встреть я себя ту маленькую сейчас, проглядела бы все глаза, забирая в память тот дикий свет и удивление миру, который все время выворачивался, исписанным не мной, листок из рук старался обернуться самолетиком
словом в котором главное "кем?", а ни как не "что?"

на пути к продолжению моего отдыха и пищевого разврата мне встретились:

гордящаяся свое строгостью тарталетка маскарпон, черника и каштановая мукА, если не вглядываться то мУка и, конечно) такая вся из себя в тонкую полосочку, не обычной удлиненной формы и в черепаховых очках, с рыжей щетиной, небрежность которой требует ухода больше, чем весь английский газон вместе взятый и газетой напечатанной черно-белым

черная дама в молниях
черный чай, за которым скрывается нейтральная спаржа цвета блондинки, оттененная гуавой и фундучное пралине, усиленное грюйером
черный? — да! но какой нежный внутри... какой тонкий и сомневающийся, такой весь в шелковых ленточках и восковой бумаге
ах, она и сама не подозревает, что внутри она фарфоровая кукла, хоть все, что отдается чужим взглядам это черный велюр и карамельные росчерки

на контрасте работает черненько-тирикотажная тютеха
очевидно маленькая полу сфера с черничной (гибискус) свеклой внутри
честный шоколад, сливки и вареньице на основе из гречки
уверена, что лазурь тут не подойдет! только жесткая крышка в которой нежнейший мусс из взбитого сыра и дрожащая сердцевина из свекольного желе

к моменту, когда я перечитала все ранее написанные заметки, тот самый человек уже покинул вагон, но воспоминания о костюме из бархата молочного шоколада, белом изысканном своей простотой декоре и маленькой божьей коровке, притаившиеся на его кармашке для платков и визитных карточек осталось на всегда
маскарпон/клубника/фийонтин и щепотка мускатного ореха


__________________________________
* Quae sunt Caesaris Caesari et quae sunt Dei Deo (лат.) Богу богово, Кесарю кесарево

Jul. 13th, 2016

город нас привечал солнцем, разбросанными рукавицами и непривычной чистотой
моя компания одобряла пешие прогулки, но переживала за животных
по сему первая половина дня была посвящена обзору кондитерских, вторая поиску еды не содержащей животного белка
Люксембургский сад был пустынен и прохладен, мелкие чайки разорвали на крошки предложенные мадлен и все, что оставалось это чинно зачесть Мари еще один сонет Бродского
не было ни зелени, ни соловьев
праздник носоглотки* перешел в праздник живота
я поняла зачем пару лет назад купила книжку Виктора и Гюго
что обычные 200 гр шоколада можно натянуть на незатейливую форму с ушами и раскрасив веселеньким продавать в 30 (тридцать!) раз дороже
что карамель с маслинами это всего лишь вопрос вкуса, а ни как не смелости
и что если прекрасная Клер** решила не встречаться с нами, то ей не лень было позакрывать все свои заведения
(хотя... может быть у нее просто кончились груши))
вечер с сыром и вином не казался такой уж вымученной альтернативой
а стопка открыток нашла своих адресатов без труда

какие же сувениры я собрала на этот раз
я помню ресторанчик Мондриан и его тонких, как хлысты официантов
лестницу в зеркалах, сбивавшую отражениями с пути
горчицу, которая меня не огорчила
и старушку в ФранПри, которая поделилась со мной мнением, что мир уже не тот, да и цены на яблоки её больше не радуют
в это визит было удивительно много французских людей, делившихся со мной накипевшим
да! и после неудачи с Клер город подбросил мне пуговицу
синенькую, потертую, но вполне себе счастливую

***
утро принесло с собой дождь и возможность провести время в пенной ванной с французским детективом
книга была пустой, но ванна...
ванна была выше всех похвал
то, что мы назвали завтраком было начисто лишено уюта
кофе по шкале из десяти не тянул больше, чем не тройку
но нам предстоял визит в музей модерна и я решила сконцентрироваться на нем
в метро запомнилась пара мужчин беседующих через проход, в разных очках, разного возраста, один с рюкзаком, другой с холщовой сумкой
совершенно не похожие, но получавшие удовольствие от общения друг с другом
поезд на Тракадеро шел большей частью по верху и можно было смотреть на город, отходящий от дождя
музей был бесплатным, маленьким, наполненный чем-то оставшимся от экспозиции в Пампиду
немного Сутина, чуть-чуть Пикасо

запомнился только один холст
портрет женщины с бирюзовыми глазами
в простой одежде, обнажающей ее длинную шею, на не броском фоне
она смотрела сквозь тебя
словно была действительно по ту сторону стекла и ты для нее был не более, чем картиной***

ризотто, не стоявшего электричества, потраченного на его изготовление
повсеместно прекрасное вино
туристы за клечатыми скатерками, словно пижонистые воробьи налетевшие на чашу мидий
не купленные сыры, искушения от которых я сбежала и те, которые увезла с собой
приятный своей тяжестью чемодан и запах вокзала

все было хорошо
и хорошо что было





_______________________________
* Бродский "20 сонетов к Марии Стюарт"
время пасхи пестрело всевозможными яйцами и зайцами невероятных расцветок
** имеется ввиду Клер Даймон создательница кондитерской des gateaux et du pain
*** это был портрет кисти Модильяни

Latest Month

January 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner