?

Log in

No account? Create an account

приглашение

1) это ожидание, даже если пригласили вас
2) это одно из самых длинных слов, в нем все истории мира и их осколки
3) это бумага, всегда бумага и пыль, даже если на словах, даже если цифрой
4) во всем, кажется бесконечном, потоке приглашений, которые я придумала, напечатала и подписала не случилось только одного, в котором сочеталось бы мое имя и многоступенчатое слово -- бракосочетание
5) это всегда обещание...
6) ... и обман
7) это кружево не пошитых платьев и воск не сгоревших свечей
8) повторное предложение -- отчаяние
9) абонемент -- безразличная маска из папье маше
10) приглашение без даты, как проем без двери

Золушкам всех стран

еще не успел бархат сидений по заграничному блестящей машины принять мой обтянутый серым шелком ‘ад, как Он ловко зацепившись за каблук сдернул эти инквизиторские примочки я я испытала ортопедический оргазм, распластав ступню по звездному рельефу коврика...
я не фанат споров, но все случается первый раз, а уж то каким оно пойдет путем и вовсе отгадать нельзя...
красотта! — жадно облизнувшись сказала Натта
(да, все так и было с парными буквами «т»)
бежать было некуда и я осталась. ни на йоту не понимая, во что вписалась на этот счастливый раз.
— это будет занудно и, конечно, пафосно... но все можно пережить если набираться сидя, тем более, что ты не из нашей тусовки...
ой) вы наверно думаете, что я, как всегда; а между тем это совершенно особая история! та самая сказка про гусеницу, которая не играла в куклы — про вашу, непокорную, не прислуживающую ни кому.
в старших классах, когда я уже завязала с революционной деятельностью, начала носить юбку и решила быть счастливой, у меня случился комплекс высокого роста.
эта ‘опа произошла не связанно ни с чем, не будучи ни в одной компании самой высокой, не являясь произведением великанов, не собираясь в Лиллипутию, просто ощущение прилетело в весеннюю форточку и прилипло изнутри мозга. там было людно и тепло, чувство укоренилось и я приняла обет не ходить на каблуках никогда! а в те времена «никогда» представлялось бесконечно прекрасным, как река обнимающая горы и таким же абсурдным, как первое правило инженера.
дни маршировали свое, я стирала одни кроссовки за другими
[и все у меня было путем.]
и все у меня было путем.
Наташа была дочерью дипломата, сестрой Фела и истерикой всей компании прожигателей жизни в которой я проводила время, оставшееся от школы и семьи. это было время колокольчиков, форцы и идеалов высоких, как телеграфные столбы.
я дружила с пожилыми музыкантами, как всегда, это получилось случайно. мы выбирали исполнителей на день рождения какого-то родителя и отслушивали н’цатую по счету кварту, когда все пошло не по плану...
если бы он не был втрое старше меня, можно было бы сказать, что я влюбилась. он играл на саксофоне, я носила шелковый мешок вместо всего и мы замечательно свинговали. не знаю, что вкладываю в это, приятно звучащее слово, и что оно означает на самом деле, но это было славное время. я зачастила в его клуб, сопровождавшие меня обросли подначками разной остроты, лабухи тоже подкалывали нас, обещая взять меня в квинтет и вечера пролетали незаметно.
суть спора сводилась к тому смогу ли я станцевать чарльстон на рояле
то есть сначала речь шла смогу ли я сделать это под рояль, потом под роялем* потом на...
и как то все это переросло в то, что придется разухориться, раздеться, разуться и что-то про одежду, брошенную на берегу и пляжных воришек и выпить море, причем почему то из туфельки Золушки и смена белья, начавшаяся с тыкв и когда я уже во всю отплясывала на столе оказалось, что от моих кроссовочек остались только цветные шнурки и непонятным образом объявившиеся туфли
меня поймали на том, что я пообещала станцевать в чем угодно.
— это как жарить блины, — сказала я
— это как вы жарили джаз? — спросил зачинщик многоходовки, приподнимая бровь, что делала его похожим на арлекина, только что отправившего Коломбину на курсы переквалификации
а когда реальность предстала, лошадью, надышавшейся планов... передо мной оказалась пара бархатных лодочек на каблуке превышавших длинной количество моих лет.
выглядели они на удивление уютно, тогда казалось, что этот Черт не так уж и страшен, да и горошинки синкопы все еще скакали в моей голове, так что я лихо кивнула, принимая обязательство присутствовать в маскарадном костюме (ако платье приличной наружности и моего размера) на ежемесячном собрании юных любителей американской культуры и путешествий, контролируемых послом лично и при посредничестве его сына, бывшего украшением нашей ячейки высшего общества.
он попросил и я согласилась примерить бархатный башмачок, обязанный меня сопровождать этим вечером преодолевая все детское упрямство, замешанное на страхе изменений, фантазиях вуду и ожогах аутизма...
— оно серое!
— нет
— оно серое, серое, серое!!!
— нет.
— ты хочешь сделать из меня мышь!?!
и он рассмеялся...
я всегда была безоружна пред простыми вещами
тогда была война, и я сражалась за право быть уродом, а он за возможность «какого черта! просто быть» и, кажется, я проигрывала
платье действительно было серым, с таким розовато дымным отливом
тогда я еще не знала Гумилева и вся моя поэзия была под вуалью его жены**
внутренние истерики, поза мыслителя «над пропастью не ржи», бесконечный бег от человека к животному, и череда ледниковых периодов, заставлявших трескаться душу до мозжечка
он каждый раз поднимал меня на руки и переносил через очередное смоляное озеро, придуманное мной
удивительно было даже не его упорство, а то, что к нему ни когда эта смола не прилипала
он уже был черным
и перья у него отливали небом
это был самый странный Ангел из ниспосланных мне
раз в 27 дней (это точно было сделано, что бы все заколебались, бо тут ни о какой красоте не могло идти речи***) система собиралась и давала отчеты всем заинтересованным пиплам. так как все было официально, они приходили в одежде «как это делают в хороших семействах» время всегда было около четырех, там был крюшон и столько чопорности, что ее можно было сматывать в рулоны и оборачивать дворцы съездов и разъездов
но кто в то время считал... они просто собирались и представляли старый свет
— всего лишь игра, — объясняла Натташа (в это слово было сложно вставить букву Т, но она сттаралась изо всех сил))
— словно я дикая гиена, а они костть?
моя язвительность припудривала стены зеленым...
в платье меня впихивали втроем. оно было чуть ниже колена. с гипюровыми рукавами и маленьким бантиком на верхней застежке (розовым!)
сейчас я бы убила за такое, тогда, я изворачивалась угрем на сковородке, но их было больше и я пообещала.
мне пришлось уступить
пришлось позволить испачкать мое лицо кремом и какой-то еще пакостью с приятным запахом
пришлось научиться одевать чулки
(тому, кто считает, что это просто, особенно мальчикам... настойчиво предлагаю попробовать, причем, учитывая тогдашнюю инородность объекта для меня, предлагаю сделать это левой рукой, посмотрим, хватит ли вам потом сил обливаться хохотом (это не говоря о том, что в них придется еще и остаться, еще нужно будет ходить, улыбаться и еще не падать с этих чертовых каблуков (ходить на каблуках попробуйте тоже!)))
единственное сравнение, которое приходило на ум было смирительной рубашкой (да, такой опыт к тому времени у меня уже был), но там не требовалось заботиться о том, что делать с руками, да и ходила я в ней не далеко
— что бы не произошло, — напутствовали меня, улыбайся
— а книксен делать? — живо интересовалась я и лавины незрелых румян обрушивались на их идеально уложенные головы
до моей рука стилиста дотянулась тоже, все, что я смогла выторговать путем долгой мрачной отповеди, случившийся на кухне из которой выпала дверь, сводилось к тому, что волосы сом не укоротят (хотя этот стрелянный павлин, который ведал прекрасным и высокопрофессионально закатывал глаза, высыпал не мало позолоченных букв, соблазняя меня — я была непреклонна и демонстрировала острые, как черт знает что ногти, подробно объясняя как буду использовать их, если что то пойдет не по плану)
вот, например, Русалочка...
у нее там было что-то про «идти, как по острым ножам» или «битому стеклу». ну это когда, путем сложных манипуляций она таки получила ноги вместо хвоста. так вот, мне досталось ощущение, что стекло засыпали в позвоночник, вместо мозга
потому, что надо было реально потерять разум, что бы подписаться на это дефиле, ради сомнительного удовольствия чарльстона под старый сакс
я одновременно должна была примириться с тем, что сломаю себе ногу, шею и хвост, если грохнусь с этой бархатной прелести. но честь или те представления, которые я смогла насобирать в нагрузку к своим годам, держали меня прямой, как стрела и помогли прошествовать к единственному королевскому креслу, в которое я уговорила принести мне тот самый крюшон.
ощущения были настолько необычными и всеобъемлющими, что я почти не разговаривала, что позволило произвести мне впечатление великосветской задаваки, на перманентной диете
так как сама мысль о изменениях положения сложнее улыбки вызывала в моем организме решительный протест
платишко врезалось во все ребра, а туфельки испанским макаром сводили мышцы к подобию отжатого белья, трижды прокипяченного и брошенного в корзину кресла умирать
мысль что то съесть казалась абсурдной, алкоголь бесславно нагревался, а все о чем я могла думать как расстегнуть пуговицы на спине не привлекая внимания
воспоминания о дороге сюда были столь яркими, что даже мысль об освобождении из всей этой одетой светскости не могла пробиться сквозь муку чувств
я сидела и проникалась сочувствием к Золушкам всех стран
в сторону инквизиторов, создающих обувь я посылала лучи ненависть, долженствующие превратить их в выжженную пустыню, набитую в узкий мешочек, скроенный из их собственной кожи...
из машины я вышла босой, а раздеваться, кажется начала в лифте, тут уже было не до условностей, я умоляла снять это все с меня, как не каждая взбесившаяся невеста, молит о «уже сколько действительно можно терпеть» начале исполнения долга от испеченного супруга
но утро на следующий день описать нельзя! для этого нет ни букв ни препинании...
первых минут десять я даже не могла понять что произошло.
мне вшили новые мышцы? они сделали это пока я спала и теперь я буду ихтиандром? и, чем собственно мешал хвост этой дуре Русалке!?!
когда я посмотрела на свои ноги, самым шокирующим было не столько их наличие, но совершенная не поврежденность
как можно было создать столько мук внутри, не повредив поверхность осталась для меня загадкой
а мысль «никогда» по направлению к обуви отделяющей меня от земли больше чем на пару сантиметров, превратилась в бетонный обелиск.
кто знал, что Белое Рождество было не за горами, а там и танец с Грифом и новая клятва не умирать, пока есть возможность ходить на высоких каблуках и ни стареть и розовое белье...
— каблуки оказались не вопросом красоты или удобства, а тем самым объектом, который перекраивал привычное, подбитое мешковиной облупленных парадных, пространство
и оно было изменено, выгнуто потягивающейся кошкой навстречу заре, о которой в вечеру могут грезить только абсурдные романтики, умирающие ради сентября
было вычищено метлой из раннего ивняка, оставившего не рубцующиеся следы писем переживших своих адресатов
было горячим льдом, обожженных танцем пальцев и битых горшков из горного хрусталя
но память...
она всерьез сохранило лишь:
— его рука скользнула по моей ступне, словно прошептала что-то ахилу и, вытягивая электрический провод из сухожилий, вознеслась, выдохнув в подколенную впадинку настолько нежное, что этому не нашлось слов...
_________________
*был в те времена спирт Рояль, о нем и шла речь
** речь идёт про строчку «дымно-розовая заря» из стихотворение Гумилева Жизнь и «сжала руки под черной вуалью» Ахматовой
*** есть мнение, что все или для удобства или для красоты...

первый

Мне нравится Рождество. кажется этот праздник, пришедший к нам с запада, принёс только красоту. я никогда не была религиозная, но думаю — эти прекрасные ёлки, наряженные шарами и восхитительными бантами, создают столько добра, что бессмысленно объяснять порицание этого инакочисленного праздника резистентность к чуждому веянью. в самом веяние нет ничего плохого, мы отрицаем то что отсутствует в нашей культуре, потому что мы не додумались до этого сами.

Новый год нёс в себе оливье, Рождество — тихое волшебство и красоту, которой не было в нашем чае с баранками и бесконечных застольях, вечно сопровождавшихся неизменным кем-то, заснувшим в салате.

с той ванной было связано многое, в том числе и белый глинтвейн.
сама комната для омовений в его квартире было большой. я бы сказала необъятной. её делали те кто, вероятно, собирался устроить там бальную залу сначала, но потом у них поменялись планы и/или случилась революция. раньше это была старая коммуналка которую когда-то он расселил для того чтобы со временем приютить в ней воробья и прочих странных, среди которых затесалась и я.
В саму ванну меня погружали в одежде, чтоб спасти от обморожения. В ней я спасалась и прятался от операции которую все равно провели. В этой коробке с потолками 4,20 я швырялась духами,  примеряла белое платье. Именно в ней после того как я сказала что люблю шпроты мне было обещано Рождество.
воистину, он умел разрубить гордиев узел моих снов, сиречь проследить мои логические цепочки))

к тому моменту, я знала про этот праздник, что он есть, но от сюда его увы не видно
[...]
— тебе нравиться снег, — спросил он, словно интересовался как мне прожарить яичницу к завтраку
— вообще-то не очень, я скорее за листву, осенью можно шуршать листвой и пить ароматный глинтвейн...

и мы вернулись к теме шпрот, словно собирались заполнить ими белый бассейн и начать загорать
мне всегда нравились эти переводы корретки, словно начиналась новая строка
словно можно было изменить музыку одной лишь сменой туфель
собственно, а почему бы и не да!

то, что у него есть ключи от чердака знали все, там хранился мусор, не вошедший в основную коллекцию жизни: кресла с ушами, как у слона, лежащие на боку; торшеры, покрашенные черным японским лаком, который используется для  миниатюры и чего то тонкого; были рулоны тюля, непонятно вообще как оказавшиеся в руках человека закрывающегося от света баранками и старые обои, которые не прикасались к стенам никогда.
как то я спала там, завернувшись в шкуру медведя,
если кому интересно — это как прикорнуть внутри крупной терки, еще влажной, после стирки с булыжниками в мясорубке...
там жили воспоминая о сервизах, наполнявших приемы, которые ни когда не случились и вазы, не видевшие цветов;
несколько неизвестных портретов в рваных рамах были обречены смотреть на  садовых гномов, принесенных сюда, что бы отпугивать мышей
короче это был обыкновенный листок, сложенный восьмидесяти восемь раз со всеми доставшимися ему заметками и распорядком дня, разбухшего в семи измерениях.

ключи от этого всего лежали в керамической кружке, которая жила на ручке у старой скамейки, которая когда то жила на бульваре, а теперь перенеслась сюда —
в прихожую посреди московских бульваров, на этот перекресток судеб и историй, одна из которых про меня

я стояла посреди этих перекрестков, босяком, в каком то пледе, той ширины, что в него можно было пеленать циклопьих младенцев, не боясь задушить.
он был серым и мягким
комната была погружена во мрак, прерываемый изгибами язычка крошечной свечки, истекавшей на круглую коробку густого, лазоревого шелка с непомерно большим бантом
казалось, что волшебство серебряной пудрой стекает с гипсовых листьев, увивавшей небесную часть чердака, словно песок просачивался из под стекла часов
— ... иди, — словно распахивая ладонь, сказал он, — это же маскарад...

моя маска была из шёлка
такого же, с райскими птицами и бантами, с рисунком видимым лишь рукй, на рюмообразном каблуке с подвязками, которые могли стреножить любую птицу из мира яблочных деревьев и змей
я была Кошкой, мы накоротке с нитями и клубками, мы плетем из них кружева

— там снег, он острый
— и зима
— там все слепое и затянуто сном
— я удивлю тебя, — пообещал он
— опять?
— всегда...
и мы вышли в ночь

крыша была похожа на сладкую вату, в которую облюбовали светлячки
маленькие мерцающие точки разглядывали нас. воздух стоял неподвижно, не нарушая пространства.

я не знаю как рассказать, что под всей этой пушистой белизной был спрятан стол с тремя стульями, тонкие бокалы, нежнейший хлеб, лишенный корочки и от того похожий на пену; хрустальная соусница переливалась золотом вложенных в нее шпрот и было много белых свечей разного размера
повсюду

я помню, как покрывало, скрывавшее это все, огромным скатом падало в колодец двора
как мы зажигали свечи, как тысячи белых листьев шуршали под ногами
наверно он вырезал их несколько дней или знал заклинание, превращавшее снег в бумагу

вероятно, шелковая обувь не самое традиционное для зимы, но и поменять бальное платье на серый кокон готов был не каждый. тогда это казалось разумным балансом между красотой и удобством. хотя, кому я вру...
я бы и рубище прошитое колючей проволокой согласилась одеть, предложи он мне, но этот шелк был единственно тем, что создавало ощущение бала, а значит — нельзя было ни чем заменить
это было то самое цветное пятно, которое почти спорило с небом
казалось вечер приникал к моим ногам, словно ласкаясь
так кот, прижимается щечкой к чему-то приятному, что бы оставить там часть себя

мы сидели на крыше, два шалтая-болтая посреди рождества, словно игрушки неведомых Богов, украшавшие гигантскую ёлку; у нас было пряное шампанское с хлебом и золотыми рыбками
третий стул был подставкой для ног, это была такая трогательная продуманность.
наверно это было самое странное торжество из пережитых мной, не только потому что оно было по сути первым
первым настоящим праздником, который был устроен специально для меня потому, что оно было на крыше, потому что весь пол был усыпан белой бумагой, потому что всё первое запоминается как-то по особенному, от невозможности сравнить.
мы сидели на крыше в тишине. город тактично не вмешивался в наше вечере и шептал что то в низу, тихо, почти не заметно
снег кружил в темноте, оплетая пространство танцем зимнего дождя и свежестью откровений
это было состояние внутри, вне слов, когда не знаешь что есть ты, а что отражение и от того живешь везде
это другое ощущение расстояний, чувств, звуков... другая глубина тишины
в такую ночь понимаешь, как все просто
если разделить нас на снег и бумагу, понимаешь, как мало значим мы

помню, как мы сидели спиной к спине, положив голову на плечо другого, перепутав волосы и души танцевали в нас
так близко к звездам можно быть только в снег.
запрокидываешь голову и слышно, как они поют.
мы слышали.
мы улыбались.
мы были единственными в этом сне.
навсегда.
обьясните мне кто - нибудь, как сюда загрузить аудио-факинг файл?!?

Feb. 6th, 2018

что бы нам не приготовили зима, масленица будет во время
17-го Февраля с полудня до полуночи я и блины ждут вас !!!
собирайте тех, с кем готовы разделить это сумасшествие и собирайтесь сами
оставьте дома сомнения и занудство))

будет вкусно, будет славно, будет как угодно, но точно не скучно!

растворятся в словах

белые листы вылупились на мои пальцы
их прозрачность затаилась и ждет прикосновений словамыслей;
и с воздухом втянув в себя всё заполняющее эту минуту
уронила себя на бумагу, расплескалась синими нер(о)вными окружностями и чернильными царапинами я.

Господи!

...я прошу позволить мне прожить свою жизнь ярко
чтобы изо всех серых оттенков мне был выбран оранжевый
из всех нот – скрипка.
Позволь, не останавливаясь, протанцевать свою жизнь до конца.
Господи, я прошу не за себя, за тех, кто мне близок,
сделай путь их чуть легче, и у них останутся силы помочь мне,
когда ты будешь занят.
Дай моему любимому крылья,
и пусть он сам решит, что с ними делать.
Сделай его счастливым,
и если у тебя нет «свободного» счастья, возьми мое
Научи меня прощать врагов, чтобы не нести этот груз за плечами.

и если ты не сможешь сделать этого, не говори мне.

знаете

...почему я придумываю людей?
они навсегда остаются с тобой
их можно достать с полки через четырнадцать лет и они будут теми же
того же возраста, с теми же улыбками
и знаешь что
они все равно греют, по тому, что это мои истории, в них моя сила
и они ни когда не скажут
— мне нужна свобода
не станут рыться в твоей почте, не проклянут тебя
и если у них длинные волосы, они ни когда не отрежут их

45

...и вся жизнь впереди!)
спасибо, кто...

когда ты умеешь придумывать истории самым сложным становиться отличать их от реальности
сложно избежать искушения влиять на судьбу придуманного мирка
это похоже на аквариум – ты уговариваешь себя, что все твои изменения они на благо тем, кто там живет, все эти "затопленные корабли", водоросли, пузырьки
но это не правда
луче всего ни чего не помещать в это стеклянный гроб
лучше всего не создавать его вовсе

я не знаю, что чувствовать кроме душащей мысли, что позвоночный столб можно вытянуть, как чулок и переключить таким образом движение мысли на что то примитивно тихое, такое как закрытые глаза
мягкую фланель, пожизненно принадлежащую тебе
кокон

[как у всех, у меня бывают хорошие и плохие дни]как у всех, у меня бывают хорошие и плохие дни
лучше всего быть чем то занятой, упахиваться на бездумной работе, тупо нарезать пастилу, творить печеньки, перевешивать изображения прошлых жизней с одной стены на другую
у меня так много этих мелочей, что мои стены все в оспинах шрапнели

как, оказывается тяжело принять факт ненужности
опять

а если это не мне? если это ему хуже? кого тут нужно спасти?

мне всегда удавалось выжить, если я была занята не собой
заботиться о других проще, чем о себе
быстренько придумал их проблемы, переписал страничку другую и можно идти пить чай с молоком

мне кто то надсадно кричит в уши, что я должна перемолоть себя и песком истечь в землю, перекроить старые платьишки и фениксом, если мать его он таки существует, а нет так и саламандрой сгодиться
начать новый блокнот чужих историй

я не могу без любви
могу без хлеба, без воды, наверное
но без любви не могу, я знаю, я пыталась
мне не за чем тогда жить и это уже не вопрос куда ведут крошки
это когда каждый сосуд взрывается холодными иглами
и они сжигают тебя в такую тонкую оболочку, что лишь вдохни и все разлетится в пыль

и еще это вот ни когда не понятное мне "нужно быть сильной"
кому это нужно? и почему самой сильной оказываюсь я? или это уже деформация сознания и на самом деле я и есть эти эгоистичные жернова, которые всем пятое колесо?
сложно быть брошенной, как отделить обиду и правоту?

я не умею любить себя, только тех других, которые уходят
они всегда уходят
словно я кормлю страну чужих
словно я ее бессменный поставщик
и страшно не от того, что я остаюсь, а от мысли
вдруг им там лучше

что же если я так всегда легка в придумывании других, я не придумаю себе что то по проще, чем жизнь на обледеневшей крыше

я не знаю на самом деле, что такое депрессия, как это по правильному в учебниках
я не читала их
но мне кажется, что если я сейчас сдамся той белой комнате с мягкими стенами, то уже ни когда не найду сил выйти
для того, что бы перешагнуть порог нужен повод
у меня его нет
и вот я цепляюсь своими слоящимися пальцами за край, за колотое стекло утра, взошедшего не для меня и ни как не перешагну

у меня ни чего не болит, даже сердце

механически завтракаю
я тоже не люблю чая с малиной, но я и павлинов не люблю**
я просто его жена
и я не чувствую любви, ни какой, ни обжигающей, ни холодной, ни зайчиков, ни теней
как оказалось этого рода голод самый необоримый

насколько же проще спасать, чем спасаться

у меня ощущение, что я сама прохожу сквозь вещи, как невидимая вода и ни чего не оставляю
не могу найти ответ на главный вопрос, зачем это мне?
вся прочая шелуха просто путается под ногами

я не чувствую любви

мне кажется, что он злой маленький мальчик, который мстит мне за то, чего я понять не могу, хочется дать в морду, размашисто так ударить по его лицу, что бы включились чувства
бить и надрывно орать
— теперь ты чувствуешь? чувствуешь, как больно?!?

но мне самой уже за край, это когда глядя на подтек на руке не понимаешь кровь ли это или просто сок ежевики


мне не помогло, доктор
мне ни чего не помогло


______________________________
* цитата Курта Кобейна
"ни кто не умрет девственником, жизнь поимеет всех"
** отсыл к стихотворению Ахматовой "Он любил три вещи на свете"

Latest Month

April 2018
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner