?

Log in

No account? Create an account
спать
...
в калаче разверзтою, в постель в ладонь открытую
студеную, забытую,
чужую и разбитую
сторонящююся себя,
о очередь первая,
замерзшая, вороняя
и как всегда не спетая
не слышанная (нЕ кем!) сказочка
с усмешкой и кивком
простыми предложениями,
соленым кипятком

ноги

1) это для того, что бы танцевать
2) они мне никогда не нравились
3) естественнее всего -- когда босяком
4) высокие каблуки для моих ног, как карнавальная маска
5) в школе мне проще было пройтись по битому стеклу, чем в мини юбке. но я все равно носила мини юбку.
6) до сих пор, я определяю их привлекательность, руководствуясь весами, а не зеркалом
7) ими я обнимаю тоже
8) когда бросила танцевать, думала, что не смогу больше ходить
9) ...смогла
10) за красотой ума, в мужчинах, ценила красоту ног
я не могу изгнать тебя из головы, я не знаю как,
я даже не могу мечтать о том, что бы ты вернулся
я хочу свою другую жизнь
в которой возможно быть счастливой
я не могу винить тебя
как бы ни было мне больно, как бы ни было
каким бы плохим рыцарем в доспехах я ни была
только кивни и я опять все брошу и прибегу спасать тебя
как это изменить???
как поверить, что ты выгнал не что бы защитить меня
как принять то, что ты убил меня и остался спокойным

сушки

мне казалось, что до потолка можно дотронуться рукой — это такой зрительный капкан, когда нет стен, потолок кажется ближе
с небом всегда наоборот.
я стояла ну стопке плит, которые должны были стать стеной и разглядывала белые линии, придававшие полу сходство с местом преступления
окна были распахнуты и предвкушение врывалось в комнату тополиным пухом
он махал руками в разные стороны
говорил где будет стоять письменный стол, в какой угол он поставит еще не найденный торшер с голубым абажуром, куда повесит карту Атлантиды...
мы прохаживались по будущим коридорам, словно подглядывая за писателем, задумавшим роман.
Он казался мне восторженным и взрослым, словно персонаж из романа Дюма и верила, что мы никогда не умрем.

[семь килограмм сушек]
— нет, мы действительно покупаем семь килограмм сушек, — сказала я, — это в подарок.
— желаете в красивую коробочку для упаковки? — поддержала мой стеб, как она это понимала, продавщица Зиночка
— точно! и бантик из шпагата... хотя, нет — шпагата нам понадобиться целый рулон.
я не знала, где он жил до этой квартиры, зачем ему дом в пять комнат и старые кресла (он настаивал именно на этой их ипостаси и, почему то, был уверен, что лучшее место им будет на кухне, что безусловно определяло её размер). домашние окна были до самого потолка, перспектива делала их узкими, а значит не большим, не смотря на высоту, что, неминуемо уводило взгляд к небу потолка и немного кружило голову...
так говорят о беременности, сообщая лишь самым близким, когда еще малый срок и все возможно; когда все вроде как произошло, но сердце пока не бьется и ты живешь за двоих
— кажется, я нашел квартиру, — сказал он, словно сделал это для обеих нас, — она сразу под крышей
технически он купил ее еще с жильцами, перестроенной камуналкой и расселил. на деле — ни одного из них никогда не встречал. ему дали синьку и он нарисовал перегородки.
первый раз мне показала те окна Наташа, «наша всеобщая сестра», как её называл Рер. мы куда-то «мелись», как тогда называлось бесцельное перемещение, и она ткнула пальцем в кирпичную многоэтажку. вот странно, я не помню количество этажей, то есть я знаю, что он жил под крышей и всегда поднималась на верх, но вот что нажимала в скрипучем лифте, отгороженном от ступенек пыльной металической сетью — не помню. наверно девятый.
— гляди! тут будет чумааа...
и без подробностей мы нырнули под ветви ясеня или тополя на бульваре, что бы, отискав скамейку, погрузиться в ожидание весны и невнятный треп.
как-то вышло, что я знала про обои, привезенные из Италии. это была ткань с крупными цветами, почти не заметными. выбор, удивлявший меня до тех пор пока я не увидела остальную мебель. на кухне планировался набивной рисунок, он сам сделал валики и смешал краску, это дало тому помещению не похожесть ни на что.
как мало всего к тому моменту я видела для сравнений.
там был древний стол, раскопанный на московской блошке и кофеварки, которые пыльной семейкой не пробуждались в междуоконном проеме. когда расставляли вещи, помню, была удивлена стопками книг, принесенными на проживание в этом помещении; позже не могла представить кухню без них.
квартира означала новоселье, а новоселье — подарок. придумать его было совсем не легко. во-первых, туда невозможно, было принести что-то постороннее, во-вторых, там уже все было и главное, этого мы ни когда не произносили в слух, что не изменяло правды — то было жертвоприношение его Пенатам, кои могли нас принять, а могли и наоборот
этого «наоборот» мы не хотели примерять на себя, и тут ни какая цена не была чрезмерной.
деньгами нельзя было окупиться точно. приятно, что это мы даже не пытались обсуждать, нужна была идея и за нее мы готовы были скинуться каждый по пол королевства; а учитывая масштаб... королевствами Он был бы обеспечен на жизни три, четыре, двадцать, двадцать пять...*
я все пыталась представить что отсутствовало на этой кухне. на еще не созданной, не покрытой мебелью и вещами, не одетой в истории и события. сейчас кажется она была огромной, как помещение для обедов в замке.
тогда это было скорее мастерской, в которой создавалось само ощущение дома: рулоны чертежей, столы, собранные из козлоногих подставок и подносов, одолженых в ближайших кафе, кафеля в надорванных коробках и сотне прочих штук, долженствующих концентрировать пыль и наши взгляды
наверно, если бы окна были и правда от пола до потолка это случилось бы скорее.
я представляла хол, содержащий в себе огромный стол и серебряную посуду на толстых скатертях... тяжелые кресла были практически непремещаемы, не было картин, живых цветов. гамма слышалась серо-голубой, с водяными вставками
венецианского стекла
огромные решетчатые окна
как чешуя рассолнечного дождя
кольчуга, охраняющая от
взглядов
внутрь
и, противореча всему придуманному выше — уют!
такой простейший, человеческий уют
когда можно дремать в кресле посреди муравьиной тишины разговоров
читать, наугад захватив с полки не ко кофейник, не то чашу
писать, спорить, браниться...
занавески
то, что было необходимо любой сцене, для любой истории, а что они тут будут было совершенно! что бы созерцать, что бы касаться, вдыхать...
что бы на ощупь
и словно не задерживая ничего и взросло и по детски. и звук! это должны были быть звучащие занавески... и светлые и насквозь и только здесь
и наши и его
— мы сделаем их из сушек. да.
это стало понятно всем, сразу, безоговорочно принято и от того, кажется сразу стало теплее. не тратя жизнь на обсуждение технических подробностей мы бежали в булочную так, словно за своими жизнями, словно с солнцем на перегонки, словно оседланные наши деревянные коняшки неслись во весь опор, пришпориваемые жаждой... делиться, отдавать, творить. нам это было надо сейчас, до дури! до той, которая бывает только в детстве, когда улыбка объясняет все и даже строгая мама позволяет еще хоть чуть-чуть повозиться в песке, по тому что видит — там твориться ВАЖНОЕ! не глазами видит, насквозь
мы возвращались в ту булочную раз семь, восемь, может и двадцать пять, над нами перестали потешаться, потом умоляли показать, взять в компанию безумных сушкоплетов... мы купили все, правда! все сушки из того магазина и нам пришлось ограбить следующий. нас встречали как героев, которые принесли то, что ни кто не знает как использовать, но оно точно им надо!
мы делали это несколько дней и даже взяли в компанию Зиночку, которая подарила нам столько шпагата, что его хватило и на занавесочные петли...
чего нам стоило не проговориться передать нельзя, это... это было... словно...
нет! нет не рассказать…
как и не передать того, как сам Хозяин, введенный в дом, ослепленный каким то клечатым полотенцем, задержался на пороге на вздох
так входят в воду, в теплую воду озера, когда жара и вечер и ты мечтал, и вот… и обнажен и звуки и ты сейчас шагнешь…
он отпустил на пол ту ткань, чуть пошатнувшись, сделал полушаг, и, проведя рукой, вдохнул
вдохнул, прижавшись всем лицом к тому, что мы сотворили за эту не собранную неделю
закрыл глаза
и улыбнулся внутрь.
———————————————————————
*из 20 сонетов И.Б.

приглашение

1) это ожидание, даже если пригласили вас
2) это одно из самых длинных слов, в нем все истории мира и их осколки
3) это бумага, всегда бумага и пыль, даже если на словах, даже если цифрой
4) во всем, кажется бесконечном, потоке приглашений, которые я придумала, напечатала и подписала не случилось только одного, в котором сочеталось бы мое имя и многоступенчатое слово -- бракосочетание
5) это всегда обещание...
6) ... и обман
7) это кружево не пошитых платьев и воск не сгоревших свечей
8) повторное предложение -- отчаяние
9) абонемент -- безразличная маска из папье маше
10) приглашение без даты, как проем без двери

Золушкам всех стран

еще не успел бархат сидений по заграничному блестящей машины принять мой обтянутый серым шелком ‘ад, как Он ловко зацепившись за каблук сдернул эти инквизиторские примочки я я испытала ортопедический оргазм, распластав ступню по звездному рельефу коврика...
я не фанат споров, но все случается первый раз, а уж то каким оно пойдет путем и вовсе отгадать нельзя...
красотта! — жадно облизнувшись сказала Натта
(да, все так и было с парными буквами «т»)
бежать было некуда и я осталась. ни на йоту не понимая, во что вписалась на этот счастливый раз.
— это будет занудно и, конечно, пафосно... но все можно пережить если набираться сидя, тем более, что ты не из нашей тусовки...
ой) вы наверно думаете, что я, как всегда; а между тем это совершенно особая история! та самая сказка про гусеницу, которая не играла в куклы — про вашу, непокорную, не прислуживающую ни кому.
в старших классах, когда я уже завязала с революционной деятельностью, начала носить юбку и решила быть счастливой, у меня случился комплекс высокого роста.
эта ‘опа произошла не связанно ни с чем, не будучи ни в одной компании самой высокой, не являясь произведением великанов, не собираясь в Лиллипутию, просто ощущение прилетело в весеннюю форточку и прилипло изнутри мозга. там было людно и тепло, чувство укоренилось и я приняла обет не ходить на каблуках никогда! а в те времена «никогда» представлялось бесконечно прекрасным, как река обнимающая горы и таким же абсурдным, как первое правило инженера.
дни маршировали свое, я стирала одни кроссовки за другими
[и все у меня было путем.]
и все у меня было путем.
Наташа была дочерью дипломата, сестрой Фела и истерикой всей компании прожигателей жизни в которой я проводила время, оставшееся от школы и семьи. это было время колокольчиков, форцы и идеалов высоких, как телеграфные столбы.
я дружила с пожилыми музыкантами, как всегда, это получилось случайно. мы выбирали исполнителей на день рождения какого-то родителя и отслушивали н’цатую по счету кварту, когда все пошло не по плану...
если бы он не был втрое старше меня, можно было бы сказать, что я влюбилась. он играл на саксофоне, я носила шелковый мешок вместо всего и мы замечательно свинговали. не знаю, что вкладываю в это, приятно звучащее слово, и что оно означает на самом деле, но это было славное время. я зачастила в его клуб, сопровождавшие меня обросли подначками разной остроты, лабухи тоже подкалывали нас, обещая взять меня в квинтет и вечера пролетали незаметно.
суть спора сводилась к тому смогу ли я станцевать чарльстон на рояле
то есть сначала речь шла смогу ли я сделать это под рояль, потом под роялем* потом на...
и как то все это переросло в то, что придется разухориться, раздеться, разуться и что-то про одежду, брошенную на берегу и пляжных воришек и выпить море, причем почему то из туфельки Золушки и смена белья, начавшаяся с тыкв и когда я уже во всю отплясывала на столе оказалось, что от моих кроссовочек остались только цветные шнурки и непонятным образом объявившиеся туфли
меня поймали на том, что я пообещала станцевать в чем угодно.
— это как жарить блины, — сказала я
— это как вы жарили джаз? — спросил зачинщик многоходовки, приподнимая бровь, что делала его похожим на арлекина, только что отправившего Коломбину на курсы переквалификации
а когда реальность предстала, лошадью, надышавшейся планов... передо мной оказалась пара бархатных лодочек на каблуке превышавших длинной количество моих лет.
выглядели они на удивление уютно, тогда казалось, что этот Черт не так уж и страшен, да и горошинки синкопы все еще скакали в моей голове, так что я лихо кивнула, принимая обязательство присутствовать в маскарадном костюме (ако платье приличной наружности и моего размера) на ежемесячном собрании юных любителей американской культуры и путешествий, контролируемых послом лично и при посредничестве его сына, бывшего украшением нашей ячейки высшего общества.
он попросил и я согласилась примерить бархатный башмачок, обязанный меня сопровождать этим вечером преодолевая все детское упрямство, замешанное на страхе изменений, фантазиях вуду и ожогах аутизма...
— оно серое!
— нет
— оно серое, серое, серое!!!
— нет.
— ты хочешь сделать из меня мышь!?!
и он рассмеялся...
я всегда была безоружна пред простыми вещами
тогда была война, и я сражалась за право быть уродом, а он за возможность «какого черта! просто быть» и, кажется, я проигрывала
платье действительно было серым, с таким розовато дымным отливом
тогда я еще не знала Гумилева и вся моя поэзия была под вуалью его жены**
внутренние истерики, поза мыслителя «над пропастью не ржи», бесконечный бег от человека к животному, и череда ледниковых периодов, заставлявших трескаться душу до мозжечка
он каждый раз поднимал меня на руки и переносил через очередное смоляное озеро, придуманное мной
удивительно было даже не его упорство, а то, что к нему ни когда эта смола не прилипала
он уже был черным
и перья у него отливали небом
это был самый странный Ангел из ниспосланных мне
раз в 27 дней (это точно было сделано, что бы все заколебались, бо тут ни о какой красоте не могло идти речи***) система собиралась и давала отчеты всем заинтересованным пиплам. так как все было официально, они приходили в одежде «как это делают в хороших семействах» время всегда было около четырех, там был крюшон и столько чопорности, что ее можно было сматывать в рулоны и оборачивать дворцы съездов и разъездов
но кто в то время считал... они просто собирались и представляли старый свет
— всего лишь игра, — объясняла Натташа (в это слово было сложно вставить букву Т, но она сттаралась изо всех сил))
— словно я дикая гиена, а они костть?
моя язвительность припудривала стены зеленым...
в платье меня впихивали втроем. оно было чуть ниже колена. с гипюровыми рукавами и маленьким бантиком на верхней застежке (розовым!)
сейчас я бы убила за такое, тогда, я изворачивалась угрем на сковородке, но их было больше и я пообещала.
мне пришлось уступить
пришлось позволить испачкать мое лицо кремом и какой-то еще пакостью с приятным запахом
пришлось научиться одевать чулки
(тому, кто считает, что это просто, особенно мальчикам... настойчиво предлагаю попробовать, причем, учитывая тогдашнюю инородность объекта для меня, предлагаю сделать это левой рукой, посмотрим, хватит ли вам потом сил обливаться хохотом (это не говоря о том, что в них придется еще и остаться, еще нужно будет ходить, улыбаться и еще не падать с этих чертовых каблуков (ходить на каблуках попробуйте тоже!)))
единственное сравнение, которое приходило на ум было смирительной рубашкой (да, такой опыт к тому времени у меня уже был), но там не требовалось заботиться о том, что делать с руками, да и ходила я в ней не далеко
— что бы не произошло, — напутствовали меня, улыбайся
— а книксен делать? — живо интересовалась я и лавины незрелых румян обрушивались на их идеально уложенные головы
до моей рука стилиста дотянулась тоже, все, что я смогла выторговать путем долгой мрачной отповеди, случившийся на кухне из которой выпала дверь, сводилось к тому, что волосы сом не укоротят (хотя этот стрелянный павлин, который ведал прекрасным и высокопрофессионально закатывал глаза, высыпал не мало позолоченных букв, соблазняя меня — я была непреклонна и демонстрировала острые, как черт знает что ногти, подробно объясняя как буду использовать их, если что то пойдет не по плану)
вот, например, Русалочка...
у нее там было что-то про «идти, как по острым ножам» или «битому стеклу». ну это когда, путем сложных манипуляций она таки получила ноги вместо хвоста. так вот, мне досталось ощущение, что стекло засыпали в позвоночник, вместо мозга
потому, что надо было реально потерять разум, что бы подписаться на это дефиле, ради сомнительного удовольствия чарльстона под старый сакс
я одновременно должна была примириться с тем, что сломаю себе ногу, шею и хвост, если грохнусь с этой бархатной прелести. но честь или те представления, которые я смогла насобирать в нагрузку к своим годам, держали меня прямой, как стрела и помогли прошествовать к единственному королевскому креслу, в которое я уговорила принести мне тот самый крюшон.
ощущения были настолько необычными и всеобъемлющими, что я почти не разговаривала, что позволило произвести мне впечатление великосветской задаваки, на перманентной диете
так как сама мысль о изменениях положения сложнее улыбки вызывала в моем организме решительный протест
платишко врезалось во все ребра, а туфельки испанским макаром сводили мышцы к подобию отжатого белья, трижды прокипяченного и брошенного в корзину кресла умирать
мысль что то съесть казалась абсурдной, алкоголь бесславно нагревался, а все о чем я могла думать как расстегнуть пуговицы на спине не привлекая внимания
воспоминания о дороге сюда были столь яркими, что даже мысль об освобождении из всей этой одетой светскости не могла пробиться сквозь муку чувств
я сидела и проникалась сочувствием к Золушкам всех стран
в сторону инквизиторов, создающих обувь я посылала лучи ненависть, долженствующие превратить их в выжженную пустыню, набитую в узкий мешочек, скроенный из их собственной кожи...
из машины я вышла босой, а раздеваться, кажется начала в лифте, тут уже было не до условностей, я умоляла снять это все с меня, как не каждая взбесившаяся невеста, молит о «уже сколько действительно можно терпеть» начале исполнения долга от испеченного супруга
но утро на следующий день описать нельзя! для этого нет ни букв ни препинании...
первых минут десять я даже не могла понять что произошло.
мне вшили новые мышцы? они сделали это пока я спала и теперь я буду ихтиандром? и, чем собственно мешал хвост этой дуре Русалке!?!
когда я посмотрела на свои ноги, самым шокирующим было не столько их наличие, но совершенная не поврежденность
как можно было создать столько мук внутри, не повредив поверхность осталась для меня загадкой
а мысль «никогда» по направлению к обуви отделяющей меня от земли больше чем на пару сантиметров, превратилась в бетонный обелиск.
кто знал, что Белое Рождество было не за горами, а там и танец с Грифом и новая клятва не умирать, пока есть возможность ходить на высоких каблуках и ни стареть и розовое белье...
— каблуки оказались не вопросом красоты или удобства, а тем самым объектом, который перекраивал привычное, подбитое мешковиной облупленных парадных, пространство
и оно было изменено, выгнуто потягивающейся кошкой навстречу заре, о которой в вечеру могут грезить только абсурдные романтики, умирающие ради сентября
было вычищено метлой из раннего ивняка, оставившего не рубцующиеся следы писем переживших своих адресатов
было горячим льдом, обожженных танцем пальцев и битых горшков из горного хрусталя
но память...
она всерьез сохранило лишь:
— его рука скользнула по моей ступне, словно прошептала что-то ахилу и, вытягивая электрический провод из сухожилий, вознеслась, выдохнув в подколенную впадинку настолько нежное, что этому не нашлось слов...
_________________
*был в те времена спирт Рояль, о нем и шла речь
** речь идёт про строчку «дымно-розовая заря» из стихотворение Гумилева Жизнь и «сжала руки под черной вуалью» Ахматовой
*** есть мнение, что все или для удобства или для красоты...

первый

Мне нравится Рождество. кажется этот праздник, пришедший к нам с запада, принёс только красоту. я никогда не была религиозная, но думаю — эти прекрасные ёлки, наряженные шарами и восхитительными бантами, создают столько добра, что бессмысленно объяснять порицание этого инакочисленного праздника резистентность к чуждому веянью. в самом веяние нет ничего плохого, мы отрицаем то что отсутствует в нашей культуре, потому что мы не додумались до этого сами.

Новый год нёс в себе оливье, Рождество — тихое волшебство и красоту, которой не было в нашем чае с баранками и бесконечных застольях, вечно сопровождавшихся неизменным кем-то, заснувшим в салате.

с той ванной было связано многое, в том числе и белый глинтвейн.
сама комната для омовений в его квартире было большой. я бы сказала необъятной. её делали те кто, вероятно, собирался устроить там бальную залу сначала, но потом у них поменялись планы и/или случилась революция. раньше это была старая коммуналка которую когда-то он расселил для того чтобы со временем приютить в ней воробья и прочих странных, среди которых затесалась и я.
В саму ванну меня погружали в одежде, чтоб спасти от обморожения. В ней я спасалась и прятался от операции которую все равно провели. В этой коробке с потолками 4,20 я швырялась духами,  примеряла белое платье. Именно в ней после того как я сказала что люблю шпроты мне было обещано Рождество.
воистину, он умел разрубить гордиев узел моих снов, сиречь проследить мои логические цепочки))

к тому моменту, я знала про этот праздник, что он есть, но от сюда его увы не видно
[...]
— тебе нравиться снег, — спросил он, словно интересовался как мне прожарить яичницу к завтраку
— вообще-то не очень, я скорее за листву, осенью можно шуршать листвой и пить ароматный глинтвейн...

и мы вернулись к теме шпрот, словно собирались заполнить ими белый бассейн и начать загорать
мне всегда нравились эти переводы корретки, словно начиналась новая строка
словно можно было изменить музыку одной лишь сменой туфель
собственно, а почему бы и не да!

то, что у него есть ключи от чердака знали все, там хранился мусор, не вошедший в основную коллекцию жизни: кресла с ушами, как у слона, лежащие на боку; торшеры, покрашенные черным японским лаком, который используется для  миниатюры и чего то тонкого; были рулоны тюля, непонятно вообще как оказавшиеся в руках человека закрывающегося от света баранками и старые обои, которые не прикасались к стенам никогда.
как то я спала там, завернувшись в шкуру медведя,
если кому интересно — это как прикорнуть внутри крупной терки, еще влажной, после стирки с булыжниками в мясорубке...
там жили воспоминая о сервизах, наполнявших приемы, которые ни когда не случились и вазы, не видевшие цветов;
несколько неизвестных портретов в рваных рамах были обречены смотреть на  садовых гномов, принесенных сюда, что бы отпугивать мышей
короче это был обыкновенный листок, сложенный восьмидесяти восемь раз со всеми доставшимися ему заметками и распорядком дня, разбухшего в семи измерениях.

ключи от этого всего лежали в керамической кружке, которая жила на ручке у старой скамейки, которая когда то жила на бульваре, а теперь перенеслась сюда —
в прихожую посреди московских бульваров, на этот перекресток судеб и историй, одна из которых про меня

я стояла посреди этих перекрестков, босяком, в каком то пледе, той ширины, что в него можно было пеленать циклопьих младенцев, не боясь задушить.
он был серым и мягким
комната была погружена во мрак, прерываемый изгибами язычка крошечной свечки, истекавшей на круглую коробку густого, лазоревого шелка с непомерно большим бантом
казалось, что волшебство серебряной пудрой стекает с гипсовых листьев, увивавшей небесную часть чердака, словно песок просачивался из под стекла часов
— ... иди, — словно распахивая ладонь, сказал он, — это же маскарад...

моя маска была из шёлка
такого же, с райскими птицами и бантами, с рисунком видимым лишь рукй, на рюмообразном каблуке с подвязками, которые могли стреножить любую птицу из мира яблочных деревьев и змей
я была Кошкой, мы накоротке с нитями и клубками, мы плетем из них кружева

— там снег, он острый
— и зима
— там все слепое и затянуто сном
— я удивлю тебя, — пообещал он
— опять?
— всегда...
и мы вышли в ночь

крыша была похожа на сладкую вату, в которую облюбовали светлячки
маленькие мерцающие точки разглядывали нас. воздух стоял неподвижно, не нарушая пространства.

я не знаю как рассказать, что под всей этой пушистой белизной был спрятан стол с тремя стульями, тонкие бокалы, нежнейший хлеб, лишенный корочки и от того похожий на пену; хрустальная соусница переливалась золотом вложенных в нее шпрот и было много белых свечей разного размера
повсюду

я помню, как покрывало, скрывавшее это все, огромным скатом падало в колодец двора
как мы зажигали свечи, как тысячи белых листьев шуршали под ногами
наверно он вырезал их несколько дней или знал заклинание, превращавшее снег в бумагу

вероятно, шелковая обувь не самое традиционное для зимы, но и поменять бальное платье на серый кокон готов был не каждый. тогда это казалось разумным балансом между красотой и удобством. хотя, кому я вру...
я бы и рубище прошитое колючей проволокой согласилась одеть, предложи он мне, но этот шелк был единственно тем, что создавало ощущение бала, а значит — нельзя было ни чем заменить
это было то самое цветное пятно, которое почти спорило с небом
казалось вечер приникал к моим ногам, словно ласкаясь
так кот, прижимается щечкой к чему-то приятному, что бы оставить там часть себя

мы сидели на крыше, два шалтая-болтая посреди рождества, словно игрушки неведомых Богов, украшавшие гигантскую ёлку; у нас было пряное шампанское с хлебом и золотыми рыбками
третий стул был подставкой для ног, это была такая трогательная продуманность.
наверно это было самое странное торжество из пережитых мной, не только потому что оно было по сути первым
первым настоящим праздником, который был устроен специально для меня потому, что оно было на крыше, потому что весь пол был усыпан белой бумагой, потому что всё первое запоминается как-то по особенному, от невозможности сравнить.
мы сидели на крыше в тишине. город тактично не вмешивался в наше вечере и шептал что то в низу, тихо, почти не заметно
снег кружил в темноте, оплетая пространство танцем зимнего дождя и свежестью откровений
это было состояние внутри, вне слов, когда не знаешь что есть ты, а что отражение и от того живешь везде
это другое ощущение расстояний, чувств, звуков... другая глубина тишины
в такую ночь понимаешь, как все просто
если разделить нас на снег и бумагу, понимаешь, как мало значим мы

помню, как мы сидели спиной к спине, положив голову на плечо другого, перепутав волосы и души танцевали в нас
так близко к звездам можно быть только в снег.
запрокидываешь голову и слышно, как они поют.
мы слышали.
мы улыбались.
мы были единственными в этом сне.
навсегда.
обьясните мне кто - нибудь, как сюда загрузить аудио-факинг файл?!?

Feb. 6th, 2018

что бы нам не приготовили зима, масленица будет во время
17-го Февраля с полудня до полуночи я и блины ждут вас !!!
собирайте тех, с кем готовы разделить это сумасшествие и собирайтесь сами
оставьте дома сомнения и занудство))

будет вкусно, будет славно, будет как угодно, но точно не скучно!

растворятся в словах

белые листы вылупились на мои пальцы
их прозрачность затаилась и ждет прикосновений словамыслей;
и с воздухом втянув в себя всё заполняющее эту минуту
уронила себя на бумагу, расплескалась синими нер(о)вными окружностями и чернильными царапинами я.

Latest Month

August 2018
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner