?

Log in

No account? Create an account

Jan. 14th, 2019





но по зиме и по земле холодной
пустым, самоуверенным, свободным...
(Бродский. Шествие. поэма)

Алекса мы не вяли: за что он нам бы бесконечно благодарен, и даже пригласил на свою свадьбу.
Казалось эта «русская» забава должна была бы привлечь иностранцев, но так как ни кто не мог гарантировать медведей и балалайки, они предпочли оставить нас разбираться со своей культурой в одиночку


— я тут пробовала потрясающий горошек, недавно...
— это все, чем ты готова помочь обществу?
— это все, что я знаю про оливье)))


На самом деле, про закуску мы знали на гране достаточного, проблемы были с предполагаемым главным блюдом, но предлагаю начать с начала, а не скакать с сугроба на сугроб взбесившейся саранчой
Давным давно, в тридевятом царстве, нашем Московском государстве... король с королевой, царевичи там всякие, поварихи и портнихи, а так же королевская рать (естественно)... жили они, добро наживали и тут нам всем Юриев день и второй четверг на неделе. жаль, что уже ни кто не помнит «гения», протащившего идею встречать новый год за поросячий хвостик (учитывая, чем все закончилось — оно и не удивительно)
короч, одержимые на тот момент идеей русофильства, мы постановили встречать новый год в снегах, избах и с молочным поросенком на голо!

— а он белый будет? Ну раз молочный то...
— естественно, и с кисельными берегами в отдельной банке


[Мы были не готовы к войне]
Мы были не готовы к войне, к самостоятельной жизни на белом острове, ампутации рогов и копыт, но хуже всего! не задали себе ни один из вопросов:
— как именно готовить этого чертового поросенка
— что делать если все пойдет не так
И самый важный!!!
— какая будет температура в великом нигде, так опрометчиво выбранном нами для проведения означенного мероприятия???
Проблема где достать жертвенное животное не стояла, короли наших принцев и царевн могли достать все от Луны до белоснежных лошадей (упс, это спойлер следующей серии),
посмеиваясь, они сдали нам явки и пароли от домика в снегах, вызвали тех, кто настругал салатов, подарили доп ящик водки и отчалили отмечать то же самое, в тепло генеральских дач к проверенному коньяку, полнеющими друзьями, женами и юным непристойницам.
королевская рать доставила нас на вездеходе, оговорила время обратной эвакуации и убралась восвояси. Ни одной поварихи с нами не намастрячилось, так что состав был кратким и плохо подготовленным к реальности, имея в своем репертуаре больше слов, чем действий.
доставшаяся нам избушка содержала:
коллекцию валенок, заставляющая заткнуться матрешку любого достоинства, дешевенькую посуда из аглицкого фарфора и какое-то нереальное количество дров, словно соседний лес по тому и оказался полем, что весь его переселили сюда, аккуратно разложив стопочками.
мы дополнили картину парой банок одного салата, парой другого (это все были трех литровые банки, если что), веником петрушки и водкой в ящиках (что бы не побилась, как утверждал кто-то)... остального, типа хлеба и икры было по мелочи, мы же собирались быть Кривичами (или кто там, был законодателем первых мод...)!
разжечь огонь и распять над ним молочного Хрю нам удалось без проблем, Рер (единственный человек, обладавший руками в нашей компании) бодро соорудил шомпол, проткнув кого над в определенных местах и даже установил его в рогатках, дальше нужно было выбрать добровольца, чтобы регулярно поворачивать Крепостного, осуществляя равномерный доступ тепла к телу
что? А! да, на попе означегоно образца имелось фиолетовое пятно печати, что и вызвало у нас, таких всех на тот момент русских-русских, ассоциацию закрепившуюся в имя
вернемся...
никто не имел понятия сколько нашему крепышу чалиться над огнем (увы! это действительно был огонь, а не угли), но все более-менее жарили шашлыки, так что некоторое время мы подождать были готовы, и так как сидеть кружком было холодно, а ходить строем мы не умели...
мы посвятили себя созданию снеговиков.


нас было семеро идиотов, один должен был смотреть за едой (в идеале), остальные шестеро строили (катали) каждый сам за себя
это была компания эгоистов, группа тех, за кем с детства вытирали пыль, как только стопы их ног отрывались от пола под ними перекладывали паркет меняя имеющиеся породы на еще более ценные и вырвавшись из цепких лап цивилизации они чувствовали себя практически на луне, те другие шестеро (может быть пятеро или даже четверо, но уж четверо то без сомнения были леворукими за всех нас и еще пару прибрежных деревень))
Снеговики созданные ими были похожи на полк уродов, поклонявшихся ретроградной амнезии и кривым пятого порядка. выставленные в ряд они образовывали точную пентаграмму (да, я помню, что нас было семь и один должен был... он то считал, что ни кому и ничего... чем был занят шестой не спрашивайте, так как ни кто не соглашался назвать себя этим скромным именем у нас было двое пятых или пять вторых или не важно... это лишь уточняет представление о коллективе и ценностях)
мы пили и лепили, было холодно и как только мы останавливались, становилось еще холоднее
кушать особенно не хотелось, но когда первая ложка безвольно стукнулась о дно, исчерпанной ей банки, мы с удивлением обнаружили, что водка тоже находиться на грани элиминации... холод обкусал наши лица, снег проник в варежки, въелся в коленки, и казалось спинномозговая жидкость начала опасно густеть...
а крепостной и не думал колоться
причем буквально! наш молочный парень в мгновение ока стал не пробиваемым, наше «безответственное внимание» позволило огню облизать поверхность, что сделало отчаянно невозможным доступ к внутренней части тела, яблочко, зажатое в его пасти, морщилось нам в глаза, печать терялась на темневшей шкурке и мы, создатели снежных монстров, смотрели на пригорающий праздник злыми глазками
нож не позволял прорваться внутрь, желание победить копытное рвалось наружу и мы выпустили тяжелую артиллерию (в дальнейшем именуемую топором).
превозмогая робость и желание позвать bonna на помощь
мы избили тельце пронзённое лещиной дабы понять степень готовности, дабы не пропустить момент накрытия поляны парадным сукном
он не был готов! он не был готов ни в какой степени, даже малейший намек на готовность отсутствовал, повергая нас в печаль, а любые мечты о горячем изчезали, как динозавры под взглядом ледника


— я планирую стать мусульманкой...
— ага, сразу, как протрезвеешь и оттаешь


у нас заканчивалась очередная банка салата, мы перестали разливать водку в бокалы и пили ее из горла, грея во внутренних карманах, пальцы окончательно потеряли чувствительность, дров все еще было бесконечно много, но сил веселиться не оставалась,
очевидно по той же причине мы не перегрызли друг друга
— не знаю как вам сказать об этом, но сейчас 0:32
— к черту реверансы. мы просрали Новый Год!
новость не зашла, она не удивила, не потрясла, молча плюхнулась в перемолотый ногами снег и околела. в тот момент это не было важным, важным не было уже ничего. нам хотелось в тепло, сухость и что бы уже перестало нести паленой щетиной.
рассвет мы встречали трезвыми, похрустывая кристаллизовавшейся свеклой и отмахиваясь петрушкой от предложения налить.
сани, отправленные за нами прибыли вовремя, на тот момент мы были собранны и построены в колонну по два.


— увеселились?
— скорее пропитались опытом


поросенка обезображенного костром и проклятого нашим терпением мы передали поварихам, кои по мановению их просветленных рук, превратили кошмар в яство, очищенное от закопчённой в камень кожуры и сдобренное картошкой, кое мы жадно сожрали на завтрак второго дня (он состоялся ровно в четыре вечера и сопровождался горячим чаем, водку мы не могли видеть еще дня три).
это был не плохой новый год, не худший и он поселил в нас желание образовываться, умения предвидеть и жгучую потребность в чём-то категорически другом, что мы и воплотили на следующий год
под патронажем, все еще не окольцованного, Алекса, под крышей хорошо отапливаемой территории, при участии поварих, портных и даже берейторов...
от ночи сожжения молочного крепостного нам оставалось 362 дня, что бы все придумать, спланировать и несколько раз все это поменять.



что касается яблока, кого интересует его судьба, оно все досталось мне еще в лесу, и знаете, это была лучшая часть крепостного, как до, так и, признаюсь, после вмешательства обученных рук, что приводит нас к мысли
есть вещи, которые нельзя испортить, для остального существует простой рецепт
«возьмите молочного поросенка в зимний лес...

июньли





если говорить про июнь, про всё это начало лета, про то как оно действительно начинается...
я думаю это бессознательное
вот это всё: открой глаза, цвет, мордой в снег
это все такое рождение.
как ребёнок ему когда его достают, этот свет это же совсем другое, не то что ему сниться
и у меня так.
да появляются запахи, вкусы, цвета, вообще освещение из темноты, а потом становиться действительно больно
вот это для меня
лето
когда ты, прям до мозгового столба
когда ощущение, что иголка она по всему телу одна и та же
как будто тысяча пиявок льются по венам
вот это наверно лето для меня
мне, когда я еще была очень маленькой
казалось, что вот я уезжаю на юг и там просто хорошо
и все это здорово, и что бы отдохнуть от этой школы, которую я, что греха таить, терпеть не могла
этот класс весь с бесконечными этими всеми гусями унылыми, тупыми идиотками, котором просто меня было не понять
тогда то я считала не так, тогда то мне было всего лишь одиноко
мне так не хватало этого вот «друзееееей» таких всех обросших кавычками, как махром...
тогда то мне казалось...
да я не помню,
помню — было плохо и я выживала, как могла и все это было, как и прошло
сейчас смысла нет об этом
[мальчишки]
я не любила школу, а вот лето, когда ты приезжаешь и там прямо вот
ты выходишь из самолета и чувствуешь корону... хааа...
и такое ощущение, что можешь все!
и Танька, и эти все мальчишки
как я любила Адлер!
боже мой...
БОГИ, Я БЛАГОСЛОВЛЯЮ ВАС ЗА ТО, ЧТО ЧТО У МЕНЯ ЭТО БЫЛО!!!
я люблю вас за то, что вы такие крутые, вы так умели показать зачем жить
и так это было прямо по настоящему!
а потом,
когда вы это все от меня убирали, когда отнимали у меня все
и я опять в этот долбанный класс, эту школу и в пустоту и ногами по углям, и...
— что же вы делали?!? вы! ...с девчонкой справились? молодцы... круто...
а я входила в класс, как на бойню и даже в сентябре было тяжело
начинайся весь это бардак октябрем, я боюсь не сдюжила бы
я думаю лето это и была та кузница, в которой закаляли меня
мне показывали, как оно может быть и отнимали
— вот... пробуй, но не глотай. хорошо, глотай*, глотай! дитятко, и знай, что больше у тебя такого никогда не случиться!
вот она боль.
знать, что этого никогда не будет, увидеть как и знать, что — нет.
не для тебя.
я любила лето. я любила эти глаза, смотрящие на меня
я, даже расскажи мне о последствиях, не отказалась бы от этого
ни от собаки, ни от кладбища, ни от дурки, ни от этой тишины, когда все все знают и никто не может изменить
я бы ни чего не поменяла
я бы так и осталась
дома одна.
я любила летние месяца, чего бы они не стоили
за весь это календарный бред, за всю эту ахинею: девочки-мальчики
я хотела остаться собой, я и осталась
глупо говорить, счастлива ли я теперь
мне не с чем сравнить
у меня у Кошки одна жизнь.
в ней наверно девять историй, промокашек, почеркушек, чего угодно, но я то одна
я одна
— я одна, Господи, все как ты хотел
Я ОДНА
я в такой пустоте, которую не придумать, я просто тут в тишине
за чертовым яблоком**
господи как смешно, как смешно...
я одна, это значит каждый шаг меня сюда вел
все, все, все, что помню, все решения, все принятое, все отринутое
и я, как тень от веретена
сколько крови не подливай, а оно все точкой стелется, мелиться
я одна и выбор всегда одинаковый
могу дальше идти, могу здесь остаться
все, что я хотела сказать про лето оно очень простое
это когда тебе показывают или ты, или больше никого нет
вот она правда
или ты сам из себя или не будет ни кого в помощь, никогда
я любила, я мечтала, я во что-то верила и проклинала Этого потом почти всегда
я хотела быть счастливой — смогла
потом это кончилось и все опять к тому самому вернулось, выше только
а точка та же
я одна
ты мне это специально, Господи, да? что бы учить меня дуру мордой в стекло?
я понимаю сейчас, что лето это просто пустое
когда ты расслабился
и на спине
и смотришь на небо
а в тебя МЕЧ...
и ты как хочешь это переживай
как хочешь придумывай
когда тебе, что бы ее не сносить, голову собрать надо
что же я думала то такого всегда много?
что же я песни эти чертовы пела?
что же ленты, ленты то вокруг меня вились, да не душили?
для чего, Боги мои, вы все в хороводе стоящие боги, этот июнь придумали? что бы я сентябрь пережила?
что бы в Ноябре не растаяла
что бы в Марте головой вниз рухнула
и Маем, собирая осколки создала себя
и в меня острое лезвие
горячо...
мне то почти всегда холодно, а тут горячо, Господи
вы все там, вам не тесно ли, вам не хлопотно, мою жизнь то придумывать?
оторопью, пустотой, дробью, оторопью
этой маленькой моей осенью
я не знаю, как живу
наверно на рефлексах все, на не понятных каких-то...
зачем главное не понятно
Июнь — пустой месяц, Июль — полый, огромный, как корабль
давно утонувший не знаю как, что
не на глубине, на какой то песчаной отмели и вот лучи, достигают, дразнят
июньли
колет что-то иглами длинными, ледяными, прозрачными, синими
прямо насквозь
так сильно, так больно, что к небу даже ближе
довольно воздуха, спасибо, что слушали, что услышали
я не переносила
для самой себя
можно, пожалуйста, я еще немного посплю. до сентября дойду, а потом навсегда в песок уйду
я так долго жила не понимая этого лета
я не понимала, что богов то нет
их нет, это все я сама
я сама
придумала себя
я просто хотела быть счастливой, счастливой я
я не смогла удержать
как это все можно понять, правда?
как это... у каждого из нас свое другое
и вот эти всполохи, танцы, всполохи, вкусы
это же все мы по разному...
как люди вообще находят себе пары?
ведь, сколько ни старалась я, ни чего себе не нашла
наверно надо просто жить, ни кого не судить
тихо прясть нить
а я все мучила веретено
то то, то это, то одно
словно все проклято
хотелось чего-то живого, ан нет
только такой ответ
месяцев двенадцать, двадцать, суть не вожнв...
просто
я всегда
одна
.
__________________________________________
* из кф "Адвокат дьявола"
** Aple Mac
зы. к сожалению буквы так и не научились передавать эмоции и тем кто... я готова это прочитать
здесь
пароль 4250V12
конкретно эта вещь "сама пришла"

навсегда

— а ты не можешь подождать до сентября? — я пыталась шутить - это был плохой признак
— и испортить тебе еще один месяц?
это носилось в воздухе с зимы,
мы катались с горки, пили глинтвейн, ели шпроты, отмечали Рождество
прошла выставка всех портретов, мы станцевали на набережной, презрев гравитацию
у меня начала проклевываться личная жизнь
он в третий раз вернулся из Америц…
сброшенное под эту гору колесо, наматывало наши жизни, набирая ход
нам предстояло развестись в разные континенты
до покупки билетов, все это было не более, чем сферическим конем
сейчас он обрастал кожей, пчелами и осклизкими кусками обещаемой пустоты
[шерсть на холке покрывалась инеем]
шерсть на холке покрывалась инеем, заставляя плечи сходиться в судорожной попытке взлететь
разговоры заполняли все, молчание, сны, бульварные коридоры…
мы старались наговориться впрок, строили планы на осень
обещали писать
казалось между лопаток завелись жуки короеды и они шествовали в гости из позвонка к позвонку
иногда входя в узкие врата чувствовала на каком-то подкостном, как ломала перо
было ощущение, что из меня что-то уходит, физическое ощущение шагов в тишине, особенно было страшно по ночам, наверно от того, что из горизонта проще выйти
веселость срывалась в истерический смех, приходилось зажимала рот руками, что бы не орать на небеса
— отпусти, отпусти, прости… — ветер, сорвавшейся отверткой, впивался в пальцы, грустил, проливаясь раскалённой смолой
на границе сознания все время что-то горело
на границе малодушия занимала себя всем, тысячи встреч, проектов, решений, принятых окончательно и взволнованное не желание объяснить почему ни куда не хочу уезжать из города, пробовала носить пиджак — было жарко
— никогданикудавникогдатольконеда…
Он запаковывал и распаковывала коробки, писал завещания, хотел постричь волосы, раздаривал коллекцию футболок, сбегал с собственных вечеринок
воздух был как шаткое равновесие карт — во что ни играй все равно засыпет, не хотелось говорить погребет
от Фела слышалось:
— хоть ты помоги ему хоть, на меня покричи, разбей что-нибудь… может легче станет… ни у кого же нет сил, вы как омут в соединяющихся сосудах, которые на разных этажах. не понятно засосет или взорвется… к вам ни кто даже подходить не решается… только у меня, вроде как «без выбора»
— думаешь, я дрянь? да? да если бы и да…. мне бы плевать было, а ощущение, что плюнуть нечем, внутри, только песок и иглы — я уходила в шепот, теряла слова, давилась запятыми, которые, как пиявки высасывали мое «внутри»
я так и не смогла придумать противоположность слову «ожидание», которое бы выражало чувства собравшихся на прощальный кофе
— буду чай, — сковырнула молчание я
граненый, как с водкой стакан вершил всю абсурдность крагом не развернувшейся заварки
день был как все последние, выдышанной, линялой, порожней бутылкой, в которую ни кто не написал слов
порогом неизбежности был билет в один конец, лежавший в его кармане, казалось, что сегодняшняя дата на нем из другого сна
мы сидели с одной стороны стола, как приглаженный терпеливой, мокрой рукой попугайчик, мается на полу клетки, жердочку в которой перегрыз сам
самое страшное приходит не через вопрос, оно случается неотвратимо, как утро, как хлопок одной ладонью, когда пальцы сокращаются, а звука нет
так входит, в еще секунду тому как живую комнату, тишина
— вы заказывали такси. я приехал.

красное



июньские ночи не созданы для сна
веселье, шум, костры, кухонные разговоры и бесконечные дачи, разговоры на балконах, рассветы, после которых можно отправляться спать
или пить кофе…
мы танцевали на столах, бульварах, купались в фонтанах и дразнили ментов, стоя босыми в лужах, мы кочевали из дома в дом, пестрой гурьбой не похожих ни на кого
это был привычно шумный день и он катился ко сну, мы проносились под небом, славили жизнь, мечтали о пустяках… на перегонки презирая лифт мы вознеслись в темноту не освещенного подъезда и закопошились в ключах
в руках толпились не допитые бутылки, пакеты, сумочки, не рассказанные истории…
где-то посреди грудной клетки набух пузырь, он чувствовался ярким и слегка глухим, я, смыв его вином и повысив голос, продолжила говорить
о всяческих пустяках, королях и том почему устрицы такие любопытные… мы спорили и смеялись, кажется я даже обещала сжечь чучело или перебрать ячменные зерна, словно я не я…
внутри меня нечто споткнулось и плюнуло красным, автоматически вытерев рот, я размазала по лицу цвет
только принявший нас, пол той самой квартиры предательски наклонился.
схватившись за вешалку, притолоку, полоснув по стене в прихожей я пала на скамейку,
желание пошутить судорожно искало слова, я старалась держаться прямо, сопротивляться еще не понимая чему
во рту было тепло и густо, организм скручивался изнутри и вместо слов извергал алую пену
в ней была моя футболка, руки и половина лица

[другая половина отчаянно старалась улыбаться]

другая половина отчаянно старалась улыбаться

— скорую! — крикнул кто-то
я затрясла головой, попыталась встать, неловко прикрывая кровоточащий рот, я замотала головой в сипе, исторгаемом с пузырями баюкая слово «нет»
оставшейся рукой, закрываясь от взглядов, подняла её и чуть запрокинулась, отстраняясь на сколько могла от удивленных глаз
— пройдет… сейчас, сейчассейчас… — организм сплюнул кашлем, брызгами распространяя крошечные пузырьки, некогда бывшие моей плотью по ошарашенному пространству
многие из них впервые столкнулись с язвой, с болезнью, как таковой, с какими-то хоть проблемами
— вызовите же скорую! — эти действия соглашали всех кроме меня, истерически страшащуюся больниц, швов, порезов, зеленой кафельной белезны
— нееееехочууу… — мычала я и ползла в ванну
пол был ледяной, это вызывало желание распластаться по нему и обнять
задержать меня ни кто не решился и я подтянувшись на склизких руках рухнула в главный резервуар, обращая его стенки в розовый мрамор
скрючилась клубком и низверглась в сток
по воспоминанием других, у меня текли слезы, они были прозрачные и густые
придавали моей полумаске особую трагичность, воистиннусть клоунады
я была арлекином, порванным внутри
говорят я выла, как животное, жалась к покатой стенке и выла, дергала головой, словно в темноте
так отмахиваются от мошкары
или от демонов
— тебе надо в больницу, девочка, — спокойно сказал он
в ванную ни кто за ним не пошел, хозяин своей квартиры, он один мог управлять тут,
прочие не организованным ульем топтались в прихожей
говорили в целом о врачах, краем шел отчет просмотренных фильмов, то с чем могли подискать аналогии те заложники счастья и юных дней
мне хотелось вжаться в фаянсовые края до синяков, пролежней; просочиться, уйти в трубы, слиться с мебелью, заснуть
да хоть что угодно, лишь бы не принимать ничего
накрывала дурнота, холод
рвота остановилась, но рот, огорошенный неожиданным порядком вещей продолжал отторгать это липкое месиво из умерших телец
по мне гуляла дрожь
за время предтеч, я успела начитаться таких ужасов, которые перекрашивали меня в Франкенштейна и доктора Хайда в обрат
я тоже смотрела все те фильмы
от холода сводило мышцы
— тебе нужно к врачу, пожалуйста… — он обернул вокруг своей руки мои скрюченные пальцы и накрыл другой рукой
— я стану некрасивой, нет, нет, нет… не отдавай меня им, неодавайнетнетнет… шептала его рукам, я прижималась лбом к его голове и ревела уже навзрыд, не стесняясь, не выбирая слов
— мне так холодно! холодно, словно ночь внутри… и страшно, не отпускай меня никуда…
тело искривилась, словно сердце ударило изнутри и наступила боль
она разлилась, как свет, выжигающий все, начиная с глаз
выдернув меня из ослепляющего марева, прижимая к себе, заведя руки за спину он что-то неостановимо говорил, убалтывая, заговаривая, умоляя
он включил душ, в попытке смыть красное, но лишь разбавил его, доведя зрительный объем кровяного полотна до размера взорванного тела, потом обернул полотенцем, встряхнул, прижал к себе до хруста костей
казалось я рассыпалась, словно из прорванного мешка сыпались горошинами истории, до того составлявшие жизнь
— не отпускай, никуда, никогда, никогданикуданикогда… — моя голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы
снег отражений вбирал рубиновые облака, зеркала ощущались физически, на вкус ледяной солью
взрыв сирены расколол слух, толпливая воркотня, треск распахнутой двери, мат
люди в темных одеждах, какие то сумки, свет выкалывающий глаза
он держал мою руку так, словно мы были сросшиеся, словно от этого зависела его жизнь
он всевсе про меня знал, все ответы, всю жизнь…
это он общался с прибывшими медиками
те что-то кололи, мерили, измеряли, оценивали, совещались
кричали друг на друга, на меня, на стекло…
— сделайте все здесь, — оборвал он слова. для меня взрослый, для них мальчик чуть более двадцати лет, сделайте так, чтобы она пережила ночь дома, утром я сам её привезу.

первый дракон





— прыгай!
прыгай, прыгай... прыгай носилось в воздухе, закручиваясь вокруг пламени костра пульсирующей воронкой
— прыгай, — шептало что-то внутри, ласковой лентой обдирая между лопаток, изворачиваясь наждаком и протекая медом...
— прыгай, — манили камни перебираемые далекой волной
— ДАВАЙ!
— оттолкнись и закрой глаза... — укачивало меня танцующее марево, обожженного воздуха.
— оттолкнииииись...
это запрокидывало меня в воздух, гигантским водоворотом направляя к звездам
— разбегись и прыгай!
помню перескрип гальки под ногой, открывшийся вздох огня, воздух, крик сгорающих ящериц и падение
когда падаешь навзничь, словно земля вытекает из-под тебя и искры захлопывают дверь в небо, смыкаясь над головой
я рухнула в костёр, точно, как камень, кинутый на поверхность воды чтобы отскочить, рвет поверхность и приникает к дну, как к чему-то родному
подо мной горела земля, листья, ветви пальм и ножки того стола, у которого мы забрали обруч, что бы обмотать его бечевой и пустить под гору
что бы загадать желание
по тому, что это был день праздника, день Ивана Купалы
[это был мой первый дракон]
это был мой первый дракон
спасло то, что мы все были после воды и мокрые волосы не загорелись
куртку сдернули быстро, не дав опалить кожу, купальник сорвался вместе с ней и на меня выплеснули ту единственно влагу, которая была с собой
сухое белое... какая славная шутка... сухое...
мне повезло, что тогда мы не доросли еще до коньяка
я стояла едва прикрытая волосами и ленты костряных бликов жадно слизывали с меня капли отраженной ночи
— красивая ты, — сказала самая тихая часть нашей компании, — ни вода ни огонь тебя не берут...
— ладно тебе, оль, — сбивчиво прошептала я
мы были той пятнадцатилетней зрелости, которая во всем находила смех, нас улыбало все и обернув меня какой то травой и кажется платками мы обошли костер и я прыгнула
еще...
еще!
ЕЩЁ!!!
я проникала в тот пожар и выходила их него неповрежденной, тщась доказать всему, что победитель я
оттанцевав свое, накрыв не догоревшие куски тем самым колесом, мы разошлись, предоставив рассвету самому женить огонь с прибоем, драконов и царей
— Ольга! ОЛЬОЛЬОЛЬ!!! — крики острыми ножницами вырывали искры из бетонной дорожки
я выглянула из-под кухонной занавески
— не подходи! не открывай! беги ко мне, через крышу, — задыхалась она
не эмоциональная Танька производила впечатление укушенной тарантулом, не пытаясь спорить, я вышла в прихожую, что бы начать подъем на тот самый чердак, через который действительно можно было выбраться к ней, минуя нашу парадную
в дверь позвонили, остановив меня стреножив звуком
позвонили еще
и распахнувшись, день выставил стеной трех человек
— оля… из окна
— умерла
— ...самоубилась
ворвавшись ураганом в дом, запыхавшаяся Танька кинулась ко мне
сгребла меня в охапку, как мама медведица и поволокла на чердак
— не слушай, не слушай никого, — шептала она мне в волосы, — не слушай никого
не осознавая ног, не сопротивляясь, не говоря, я поднялась ступени на три, пять, где-то на шестой у меня соскользнула нога и я целиком повисла на руках непонятно откуда взявшейся Танькиной силы
— беги! тебе нужно уходить, уходить, не ходить, никуданеходитьникогданикогла... выла она странным речитативом и тянула меня выше
уже на второй лестнице, в деревянном коробе пролета ребята нагнали нас
словно солнце подросло, что бы и тени смогли
они были тенями во весь проем и закрывали солнце
— похороны нац-того
— не ходи! не надо туда...
— нельзя.
— нельзя не пойти.
тошнота поднималась по позвоночному столбу, на кухне сходил с ума чайник, оранжевые доски шли в хоровод, дышать не хотелось и что то острое расчерчивало лицо
— не прогоняйте меня, только не от сюда, не так
— ты не понимаешь, — выдохнули они, — во всем обвинят тебя.
так останавливается жизнь.
так кровь превращается в свинец и он проплавляет все этажи и земля вопит под ногами и пульсирует, роняя тебя ниц
— как это, кто? чтозачемпочемузачто…
это была абсурдная история с письмами.
мы тогда были еще в возрасте доверчивости к бумаге, доверяя ей слова и все это смешенное тоже доверяли
нас было четверо и Татьяна, мы были тёзками и ни кого это не смущало
меня звали Ольгой, ее оля, я была трехжильной и мне до всего было дело, она тихой и болезненной, восхищенно смотря на наши эскапады, большую часть жизни просто присутствовала
я взрывала пространство, падая в любовь и выныривая от туда держа в пятерне извивающихся коньков
она любила одного, я была всеми любима
что было в той записке не важно, важно, что отправлена она была мне, а досталась ей
и что слов начертанных там хватило, что бы распахнуть ей окно и шагнуть в пропасть
меня пытались остановить.
они все говорили, разное, никто не хотел знать правды
никто её и не знал
я все равно приперлась в этом своем черном сарафанчике с красной ниткой - самой черной вещью в моем гардеробе
словно меня тянули туда, я физически чувствовала, как внутренности наматывались на катушку с кольями
шла пешком, перепутала остановку, перестала смотреть
как в шорах я шла в единственно видимое место
люди, пластиковые цветы, ленты…
белое, черное, голубые вены…
запах земли, лилий и чего-то мылкого, как искусственный шелк
у Стаса в руках была скрипка, Таня держала Лешку за руку, Миша - цветы
гроб с олей уже опустили и теперь оставалось лишь подкинуть прах к праху
ощущение сведенных туч навалилось, прижимая к земле
её родители стояли особняком, казалось их пеленала пустота
мама, высушенная горем до прозрачности,
потеряла все, единственно оставленное ей было глазами
бездонной, карминовой пустоты, сочившиеся болью
она ощупала ими нас и
медленно
заведя за спину руку
кинула мне в лицо горсть земли
— ТЫЫыыыыыыыы…

Jan. 9th, 2019

— ты же видишь себя со стороны, посмотри моими глазами и поймешь, как это выглядит для других
— в смысле выйти из себя, а потом вы загоните меря обратно?
— ты сможешь вернуться сама, обещаю
шизофрения это не автоматическая дверь, распахивающаяся при твоем приближении, это больше похоже на аттракциона аквапарка, только в трубы залита кислота и не предсказать, где они протекают
конечно, ты можешь навсегда остаться в мягкой комнате, за которой следит какая-то сестра Милдрет*, но суть адаптации — научиться с этим жить везде, по тому, что открыв ту самую дверь в коридор кошмарных снов, ты все еще можешь расчитывать на сквозняк и то, что остальные выходы не будут заварены намертво. а это значит туда тоже можно будет выходить
и что бы те, они, из мира которых ты выпал, не поняли, что ты живешь насквозь, нужно будет научиться носить маски (да, маски и высокие каблуки, эта мысль пришла ко мне только что, это же часть маскарада, а значит не стоит отмахиваться не рассмотрев)
так вот про маски — у меня их было с избытком
и как обо всей чрезмерности, об этом бессмысленно говорить.
моя комната была правда мягкой
иногда я подходила к стене и касалась её спиной, мне казалось, что так надежнее
спиной и развернутыми ладошками
[мне казалось — я лежу навзничь ...]
мне казалось — я лежу навзничь ...
после возвращения прошло дня три, у меня не было сначала окон и я жила просто в кубическом времени, это когда все зависит от того, какая стена отражает тебя
закрывая глаза я создавала ночь. на второй день у меня отняли наручи, Им показалось, что я прячусь в своих кандалах. через пять дней меня провели по настоящему коридору и поселили около аквариумного окна. по ту сторону пустыни плавала листва, облака и случайные птички, я же большую часть ходила от кровати к стене, разворачивалась и возвращалась обратно, словно по стеклянному полу
порывалась спать раскрытой
все ново-сущее пробовала на теоретический вкус
тогда у меня еще не было аналогии с медной потертой монеткой**, думаю, что с тогдашним самоубийственным упорством слизала бы ее до десен
ощущение пустоты сменялось странным чувством, что нахожусь внутри глаз, наверно внутри одного чьего-то глаза и он смотрит внутрь
и такое холодно, которое не требует обогрева
мне нравилось сидеть на полу, на кровати я только лежала, только лицом вверх и временами мне казалось, что внутри кто-то орет, не воет, а надрывно раздирает пространство, одной, не прекращающейся нотой
я его слушала и гасила свет, что бы тому, кто бы там ни был стало не так ярко что ли...
помню первый раз встречу с Шу, он сказал как меня зовут и остановился метрах в двух от моей головы
такая тихая тишина заполняла куб, словно все трубы решили поделиться тем, что там у них было влить/вылить и от избытка этих стараний не происходило ни чего
эту вот заткнутую воронку я и ощущала
— ольга. Вы ОЛЬГА, вас так зовут
— меня не кому звать, здесь пусто, — сообщила я
— хотите чего-нибудь?
— мне... мне можно увидеть лед? такую ледяную стекляшку, через которую я буду смотреть... и если прикоснуться щекой получатся слезы. я не могу вспомнить как это, когда вместе.
ощущение, что не помнишь что-то очень важное окружало меня танцем невидимых человечков. первое воспоминание — мягкий свет, то есть буквально мягкий, словно стены не заканчивались гигиеничным, устойчивым к истиранию покрытием, а продолжались везде, включая дыхание
потом ощущение привязанных рук
хотелось посмотреть на ладонь до чесотки, до судорог. я знала, что пальцы сгибаются, но видеть этого не могла. хотелось прикоснуться к лицу, проверить мое ли, все еще я или какая-то другая Алиса
паники, удивления — не помню
словно накрытая тяжеленным одеялом, не видимым, не согревающим, зеркальным, отражающим все чувства внутрь
казалось, что это мои мышцы смотрят вокруг, будто каждая клеточка разглядывала комнату и не делилась этим со мной, с мозгом
ощущение, что не надо ни чего делать было почти уютным
временами закрывание глаз делало все светлее, невидимым и непрозрачным, казалось, что предметы определяются колебанием волн, я видела их звучание
и с этой формой принятия комната была полна
с расшторенными глазами в ней не было даже стульев
все Милдред того мирка были мужского пола
может быть они часто сталкивались с буйными, — думаю сейчас я
— ну и хорошо, — думала я тогда
со второго дня ела я сама, это было, как первый ручеек из тысяч, которые предстояло перешагнуть, что бы стать королевской пешкой***
тут главное было не задаваться вопросом
— зачем?
только сохранять движение
хорошо запомнилось первое омовение
сначала мои пальцы коснулись воды, она была мелкой
четко помниться способность санитаров не смотреть на меня, такой общий взгляд, чутко анализирующий ситуацию
наверно Шутц был самым человекообразным из них
прочие прекрасно справлялись с функцией роботов, вероятно у них было некое общее подключение к центру
удивлял почти одинаковый тембр голоса и медлительность речи
на редкие вопросы я отвечала словно вспоминая выученные ответы, которым позволяла пузырями всплывать из странным образом ощущаемой глубины жизни
это было время воды, я чувствовала её повсюду
на вопрос, «о чем я хочу узнать» у меня ответа не находилось
в голове был какой то моток капельниц с разноцветной шерстью и я видела там слова
танец, моря, птицы...
ни одного человека, ни одного пейзажа
только крик и изгибающиеся цвета
в общей комнате было обычно человек пять-семь, невидимые настольные игры и лица три охраны, в похожей одежде, сидящие между нас, как обычные психи
его звали Борис, он признался мне в том уже на самой выписке. имя ни как не вяжущееся с работой и фамилией, наверно по этому мы все звали его доктор Шу. для терапии не было специального места, чаще всего мы сидели рядом и смотрели в одну сторону, если он и разглядывал меня, то я этого не замечала. на тысяча сто двадцать седьмом вопросе они поняли, что это со мной не работает — я отвечала, но из этого можно было извлечь что-то только после анализа той глубины, что позволит защитить диссертацию, а это означало разработку слишком уж нищего месторождения нефти, в надежде на кимберлитовую трубку. мы говорили о разном, продолжая чьи-то не начатые беседы, говорили очень спокойно и помалу, словно шли по трясине в белых носках.
они пробовали включать музыку, открывать окна; меня выводили в больничный парк, давали трогать цветы, я помню, что это были ирисы.
лет через тридцать я спрашивала зачем это было все?
Шутц говорил, что он искал в каком из моих миров стены прозрачней, но только проваливался все глубже, на гране сбивающегося счета, хлопающих дверей, когда не понятно то ли сквозняк, то ли танец... и тогда он решил идти от
как в Алисе! он сделал точно, как описал Керрол в зазеркалье! ушел от дома и сразу оказался в нем...
мы сидели на полу, я смотрела на отражение потолка и представляла лето, странное состояние, когда ты уже пришел на порог, но сил переступить его еще нет, смелости, наверно; тогда я еще не знала, что буду писать про месяца, что буду умирать октябрем, хотя все страшное будет случаться июнем
— кто принес меня сюда? — это был вопрос подобный жеванному оригами листку из которого скроили простенький самолетик и он ушел в пролитое молоко
— я разрешу тебе посетителей, если ты пообещаешь с ними не говорить
тело кивнуло раньше, чем я разобралась с головой, он кивнул в ответ и остановился у распахнутой двери, пропуская меня
со мной не случилось вспышки возвращения памяти, как это показывают в фильмах, она не проступала пятнами, не таяла снегом, не обрушивалась на меня осколками потолка
я так и не знаю, что было в те дни, количества которых я ни когда не подсчитывала   точностью до часа; не искала я того, как и в каком состоянии меня перевезли из города моих детских грез в другой город, где оказалось начало моей взрослой, дурацкой и неизбежной жизни; у меня никогда не появилось ответов, что сказали родителям про мое отсутствие и еще множество всяких «никогда» разбрелось в пене моих дней
забравшему меня я задала тот же вопрос
— кто принес меня сюда?
и это было все, что я хотела знать.
___________________________________
* отсыл к фильму «пролетая над гнездом кукушки»
** из «Ганнибал» с Антони Хопкинсом
*** см. Алиса и зазеркалье
— а потом мы сядем друг напротив друга и ты расскажешь, как это когда внутри нет никого
кажется этот праздник, пришедший к нам с запада, принёс только красоту. я никогда не была религиозна, но думаю — эти прекрасные ёлки, наряженные восхитительными шарами и бантами, создают столько добра, что бессмысленно объяснять порицание этого инакомысленного праздника резистентность к чуждому веянью. в самом веянье нет ничего плохого, мы отрицаем то что отсутствует в нашей культуре, потому что мы не додумались до этого сами.
Новый год нёс в себе оливье, Рождество — тихое волшебство и красоту, которой не было в нашем чае с баранками и бесконечных застольях, вечно сопровождавшихся неизменным кем-то, заснувшим в салате.
с его Белой ванной было связано многое, в том числе и белый глинтвейн.
сама комната для омовений в его квартире было большой. я бы сказала необъятной. её делали те кто, вероятно, собирался устроить там бальную залу сначала, но потом у них поменялись планы и/или случилась революция. раньше это была старая коммуналка которую когда-то он расселил для того чтобы со временем приютить в ней воробья а также прочих странных персонажей среди которых затесалась и я.
В саму ванну меня погружали в одежде, чтоб спасти от обморожения. В ней я прятался от операции которую все равно провели. В этой коробке с потолками 4,20 я швырялась духами,  примеряла белое платье. Именно в ней после того как я сказала что люблю шпроты мне было обещано Рождество.
воистину, он умел разрубить гордиев узел моих снов, сиречь проследить мои логические цепочки))

к тому моменту, я знала про этот праздник, что он есть,
[но от сюда его увы не видно.]
но от сюда его увы не видно.
— тебе нравиться снег, — спросил он, словно интересовался как мне прожарить яичницу к завтраку
— вообще-то не очень, осенью можно шуршать листвой и пить ароматный глинтвейн...
и мы вернулись к теме шпрот, словно собирались заполнить ими белый бассейн и начать загорать
мне всегда нравились эти переводы корретки, словно начиналась новая строка
словно можно было изменить музыку одной лишь сменой туфель
собственно, а почему бы и не да!
то, что у него есть ключи от чердака знали все, там хранился мусор, не вошедший в основную коллекцию жизни: кресла с ушами, как у слона, лежащие на боку; торшеры, покрашенные черным японским лаком, который используется для  миниатюры и чего то тонкого; были рулоны тюля, непонятно вообще как оказавшиеся в руках человека закрывающегося от света баранками и старые обои, которые не прикасались к стенам никогда.
как то я спала там, завернувшись в шкуру медведя,
если кому интересно — это как прикорнуть внутри крупной терки, еще влажной, после стирки с булыжниками в мясорубке...
там жили воспоминая о сервизах, наполнявших приемы, которые ни когда не случились и вазы, не видевшие цветов;
несколько неизвестных портретов в рванных рамах были обречены смотреть на  садовых гномов, принесенных сюда, что бы отпугивать мышей
короче это был обыкновенный листок, сложенный восьмидесяти восемь раз со всеми доставшимися ему заметками и распорядком дня, разбухшего в семи измерениях.
ключи от этого всего лежали в керамической кружке, которая жила на ручке у коридорной скамейки, которая когда то жила на бульваре, а теперь перенеслась сюда —
в прихожую по среди московских бульваров, на этот перекресток судеб и историй, одна из которых про меня
я стояла посреди этих перекрестков, босяком, в каком то пледе, той ширины, что в него можно было пеленать циклопьих младенцев, не боясь задушить. он был серым и мягким
комната была погружена во мрак, прерываемый изгибами язычка крошечной свечки, истекавшей на круглую коробку густого, лазоревого шелка с непомерно большим бантом
казалось, что волшебство серебряной пудрой стекает с гипсовых листьев, увивавшей небесную часть чердака, словно песок просачивался из под стекла часов
— ... иди, — словно распахивая ладонь, сказал он, — это же маскарад...
моя маска была из шёлка
такого же, с райскими птицами и бантами, с рисунком видимым лишь рукам, на рюмообразном каблуке и с подвязками, которые могли стреножить любую птицу из мира яблочных деревьев и змей
я была Кошкой, мы накоротке с нитями и клубками, мы плетем из них кружева
— там снег, он острый
— и зима
— там все слепое и затянуто сном
— я удивлю тебя, — пообещал он
— опять?
— всегда...
и мы вышли в ночь
крыша была похожа на сладкую вату, в которую облюбовали светлячки
маленькие мерцающие точки разглядывали нас. воздух стоял неподвижно, не нарушая пространства.
я не знаю как рассказать, что под всей этой пушистой белизной был спрятан стол с тремя стульями, тонкие бокалы, нежнейший хлеб, лишенный корочки и от того похожий на пену; хрустальная соусница переливалась золотом вложенных в нее шпрот и было много белых свечей разного размера. повсюду
я помню, как покрывало, скрывавшее это все, огромным скатом падало в колодец двора
как мы зажигали свечи, как тысячи белых листьев шуршали под ногами
наверно он вырезал их несколько дней или знал заклинание, превращавшее снег в бумагу
вероятно, шелковая обувь не самое традиционное в снег, но и поменять бальное платье на серый кокон готов был не каждый. тогда это казалось разумным балансом между красотой и удобством. хотя, кому я вру))) я бы и рубище прошитое колючей проволокой согласилась одеть, предложи он мне, но этот шелк был единственно тем, что создавало ощущение бала, а значит — нельзя было ни чем заменить
это было то самое цветное пятно, которое почти спорило с небом
казалось вечер приникал к моим ногам, словно ласкаясь
так кот, прижимается щечкой к чему-то приятному, что бы оставить тут часть себя
мы сидели на крыше, два шалтая-болтая посреди рождества, словно игрушки неведомых Богов, украшавшие гигантскую ёлку; у нас было пряное шампанское с хлебом и золотыми рыбками
третий стул был подставкой для ног, такая трогательная продуманность.
наверно это было самое странное торжество из пережитых мной, не только потому что оно было посути первым первым настоящим праздником, который был устроен специально для меня потому, что оно было на крыше, потому что весь пол был усыпан белой бумагой, потому что всё первое запоминается как-то по особенному, от невозможности сравнить.
мы сидели на крыше в тишине. город тактично не вмешивался в наше вечере и шептал что то в низу, тихо, почти не заметно
снег кружил в темноте, оплетая пространство танцем зимнего дождя и свежестью откровений
это было состояние внутри, вне слов, когда не знаешь что есть ты, а что отражение и от того живешь везде
это другое ощущение расстояний, чувств, звуков... другая глубина тишины
в такую ночь понимаешь, как все просто
если разделить нас на снег и бумагу, понимаешь, как мало значим мы
помню, как мы сидели спиной к спине, положив голову на плечо другого, перепутав волосы и души танцевали в нас
так близко к звездам можно быть только в снег. запрокидываешь голову и слышно, как они поют.
мы слышали. мы улыбались. мы были единственными в этом сне.
навсегда.
спать
...
в калаче разверзтою, в постель в ладонь открытую
студеную, забытую,
чужую и разбитую
сторонящююся себя,
о очередь первая,
замерзшая, вороняя
и как всегда не спетая
не слышанная (нЕ кем!) сказочка
с усмешкой и кивком
простыми предложениями,
соленым кипятком

ноги

1) это для того, что бы танцевать
2) они мне никогда не нравились
3) естественнее всего -- когда босяком
4) высокие каблуки для моих ног, как карнавальная маска
5) в школе мне проще было пройтись по битому стеклу, чем в мини юбке. но я все равно носила мини юбку.
6) до сих пор, я определяю их привлекательность, руководствуясь весами, а не зеркалом
7) ими я обнимаю тоже
8) когда бросила танцевать, думала, что не смогу больше ходить
9) ...смогла
10) за красотой ума, в мужчинах, ценила красоту ног
я не могу изгнать тебя из головы, я не знаю как,
я даже не могу мечтать о том, что бы ты вернулся
я хочу свою другую жизнь
в которой возможно быть счастливой
я не могу винить тебя
как бы ни было мне больно, как бы ни было
каким бы плохим рыцарем в доспехах я ни была
только кивни и я опять все брошу и прибегу спасать тебя
как это изменить???
как поверить, что ты выгнал не что бы защитить меня
как принять то, что ты убил меня и остался спокойным

Latest Month

January 2019
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner