Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

c'est moi

навсегда

— а ты не можешь подождать до сентября? — я пыталась шутить - это был плохой признак
— и испортить тебе еще один месяц?
это носилось в воздухе с зимы,
мы катались с горки, пили глинтвейн, ели шпроты, отмечали Рождество
прошла выставка всех портретов, мы станцевали на набережной, презрев гравитацию
у меня начала проклевываться личная жизнь
он в третий раз вернулся из Америц…
сброшенное под эту гору колесо, наматывало наши жизни, набирая ход
нам предстояло развестись в разные континенты
до покупки билетов, все это было не более, чем сферическим конем
сейчас он обрастал кожей, пчелами и осклизкими кусками обещаемой пустоты
[шерсть на холке покрывалась инеем]
шерсть на холке покрывалась инеем, заставляя плечи сходиться в судорожной попытке взлететь
разговоры заполняли все, молчание, сны, бульварные коридоры…
мы старались наговориться впрок, строили планы на осень
обещали писать
казалось между лопаток завелись жуки короеды и они шествовали в гости из позвонка к позвонку
иногда входя в узкие врата чувствовала на каком-то подкостном, как ломала перо
было ощущение, что из меня что-то уходит, физическое ощущение шагов в тишине, особенно было страшно по ночам, наверно от того, что из горизонта проще выйти
веселость срывалась в истерический смех, приходилось зажимала рот руками, что бы не орать на небеса
— отпусти, отпусти, прости… — ветер, сорвавшейся отверткой, впивался в пальцы, грустил, проливаясь раскалённой смолой
на границе сознания все время что-то горело
на границе малодушия занимала себя всем, тысячи встреч, проектов, решений, принятых окончательно и взволнованное не желание объяснить почему ни куда не хочу уезжать из города, пробовала носить пиджак — было жарко
— никогданикудавникогдатольконеда…
Он запаковывал и распаковывала коробки, писал завещания, хотел постричь волосы, раздаривал коллекцию футболок, сбегал с собственных вечеринок
воздух был как шаткое равновесие карт — во что ни играй все равно засыпет, не хотелось говорить погребет
от Фела слышалось:
— хоть ты помоги ему хоть, на меня покричи, разбей что-нибудь… может легче станет… ни у кого же нет сил, вы как омут в соединяющихся сосудах, которые на разных этажах. не понятно засосет или взорвется… к вам ни кто даже подходить не решается… только у меня, вроде как «без выбора»
— думаешь, я дрянь? да? да если бы и да…. мне бы плевать было, а ощущение, что плюнуть нечем, внутри, только песок и иглы — я уходила в шепот, теряла слова, давилась запятыми, которые, как пиявки высасывали мое «внутри»
я так и не смогла придумать противоположность слову «ожидание», которое бы выражало чувства собравшихся на прощальный кофе
— буду чай, — сковырнула молчание я
граненый, как с водкой стакан вершил всю абсурдность крагом не развернувшейся заварки
день был как все последние, выдышанной, линялой, порожней бутылкой, в которую ни кто не написал слов
порогом неизбежности был билет в один конец, лежавший в его кармане, казалось, что сегодняшняя дата на нем из другого сна
мы сидели с одной стороны стола, как приглаженный терпеливой, мокрой рукой попугайчик, мается на полу клетки, жердочку в которой перегрыз сам
самое страшное приходит не через вопрос, оно случается неотвратимо, как утро, как хлопок одной ладонью, когда пальцы сокращаются, а звука нет
так входит, в еще секунду тому как живую комнату, тишина
— вы заказывали такси. я приехал.
broussailles

сушки

мне казалось, что до потолка можно дотронуться рукой — это такой зрительный капкан, когда нет стен, потолок кажется ближе
с небом всегда наоборот.
я стояла ну стопке плит, которые должны были стать стеной и разглядывала белые линии, придававшие полу сходство с местом преступления
окна были распахнуты и предвкушение врывалось в комнату тополиным пухом
он махал руками в разные стороны
говорил где будет стоять письменный стол, в какой угол он поставит еще не найденный торшер с голубым абажуром, куда повесит карту Атлантиды...
мы прохаживались по будущим коридорам, словно подглядывая за писателем, задумавшим роман.
Он казался мне восторженным и взрослым, словно персонаж из романа Дюма и верила, что мы никогда не умрем.

[семь килограмм сушек]
— нет, мы действительно покупаем семь килограмм сушек, — сказала я, — это в подарок.
— желаете в красивую коробочку для упаковки? — поддержала мой стеб, как она это понимала, продавщица Зиночка
— точно! и бантик из шпагата... хотя, нет — шпагата нам понадобиться целый рулон.
я не знала, где он жил до этой квартиры, зачем ему дом в пять комнат и старые кресла (он настаивал именно на этой их ипостаси и, почему то, был уверен, что лучшее место им будет на кухне, что безусловно определяло её размер). домашние окна были до самого потолка, перспектива делала их узкими, а значит не большим, не смотря на высоту, что, неминуемо уводило взгляд к небу потолка и немного кружило голову...
так говорят о беременности, сообщая лишь самым близким, когда еще малый срок и все возможно; когда все вроде как произошло, но сердце пока не бьется и ты живешь за двоих
— кажется, я нашел квартиру, — сказал он, словно сделал это для обеих нас, — она сразу под крышей
технически он купил ее еще с жильцами, перестроенной камуналкой и расселил. на деле — ни одного из них никогда не встречал. ему дали синьку и он нарисовал перегородки.
первый раз мне показала те окна Наташа, «наша всеобщая сестра», как её называл Рер. мы куда-то «мелись», как тогда называлось бесцельное перемещение, и она ткнула пальцем в кирпичную многоэтажку. вот странно, я не помню количество этажей, то есть я знаю, что он жил под крышей и всегда поднималась на верх, но вот что нажимала в скрипучем лифте, отгороженном от ступенек пыльной металической сетью — не помню. наверно девятый.
— гляди! тут будет чумааа...
и без подробностей мы нырнули под ветви ясеня или тополя на бульваре, что бы, отискав скамейку, погрузиться в ожидание весны и невнятный треп.
как-то вышло, что я знала про обои, привезенные из Италии. это была ткань с крупными цветами, почти не заметными. выбор, удивлявший меня до тех пор пока я не увидела остальную мебель. на кухне планировался набивной рисунок, он сам сделал валики и смешал краску, это дало тому помещению не похожесть ни на что.
как мало всего к тому моменту я видела для сравнений.
там был древний стол, раскопанный на московской блошке и кофеварки, которые пыльной семейкой не пробуждались в междуоконном проеме. когда расставляли вещи, помню, была удивлена стопками книг, принесенными на проживание в этом помещении; позже не могла представить кухню без них.
квартира означала новоселье, а новоселье — подарок. придумать его было совсем не легко. во-первых, туда невозможно, было принести что-то постороннее, во-вторых, там уже все было и главное, этого мы ни когда не произносили в слух, что не изменяло правды — то было жертвоприношение его Пенатам, кои могли нас принять, а могли и наоборот
этого «наоборот» мы не хотели примерять на себя, и тут ни какая цена не была чрезмерной.
деньгами нельзя было окупиться точно. приятно, что это мы даже не пытались обсуждать, нужна была идея и за нее мы готовы были скинуться каждый по пол королевства; а учитывая масштаб... королевствами Он был бы обеспечен на жизни три, четыре, двадцать, двадцать пять...*
я все пыталась представить что отсутствовало на этой кухне. на еще не созданной, не покрытой мебелью и вещами, не одетой в истории и события. сейчас кажется она была огромной, как помещение для обедов в замке.
тогда это было скорее мастерской, в которой создавалось само ощущение дома: рулоны чертежей, столы, собранные из козлоногих подставок и подносов, одолженых в ближайших кафе, кафеля в надорванных коробках и сотне прочих штук, долженствующих концентрировать пыль и наши взгляды
наверно, если бы окна были и правда от пола до потолка это случилось бы скорее.
я представляла хол, содержащий в себе огромный стол и серебряную посуду на толстых скатертях... тяжелые кресла были практически непремещаемы, не было картин, живых цветов. гамма слышалась серо-голубой, с водяными вставками
венецианского стекла
огромные решетчатые окна
как чешуя рассолнечного дождя
кольчуга, охраняющая от
взглядов
внутрь
и, противореча всему придуманному выше — уют!
такой простейший, человеческий уют
когда можно дремать в кресле посреди муравьиной тишины разговоров
читать, наугад захватив с полки не ко кофейник, не то чашу
писать, спорить, браниться...
занавески
то, что было необходимо любой сцене, для любой истории, а что они тут будут было совершенно! что бы созерцать, что бы касаться, вдыхать...
что бы на ощупь
и словно не задерживая ничего и взросло и по детски. и звук! это должны были быть звучащие занавески... и светлые и насквозь и только здесь
и наши и его
— мы сделаем их из сушек. да.
это стало понятно всем, сразу, безоговорочно принято и от того, кажется сразу стало теплее. не тратя жизнь на обсуждение технических подробностей мы бежали в булочную так, словно за своими жизнями, словно с солнцем на перегонки, словно оседланные наши деревянные коняшки неслись во весь опор, пришпориваемые жаждой... делиться, отдавать, творить. нам это было надо сейчас, до дури! до той, которая бывает только в детстве, когда улыбка объясняет все и даже строгая мама позволяет еще хоть чуть-чуть повозиться в песке, по тому что видит — там твориться ВАЖНОЕ! не глазами видит, насквозь
мы возвращались в ту булочную раз семь, восемь, может и двадцать пять, над нами перестали потешаться, потом умоляли показать, взять в компанию безумных сушкоплетов... мы купили все, правда! все сушки из того магазина и нам пришлось ограбить следующий. нас встречали как героев, которые принесли то, что ни кто не знает как использовать, но оно точно им надо!
мы делали это несколько дней и даже взяли в компанию Зиночку, которая подарила нам столько шпагата, что его хватило и на занавесочные петли...
чего нам стоило не проговориться передать нельзя, это... это было... словно...
нет! нет не рассказать…
как и не передать того, как сам Хозяин, введенный в дом, ослепленный каким то клечатым полотенцем, задержался на пороге на вздох
так входят в воду, в теплую воду озера, когда жара и вечер и ты мечтал, и вот… и обнажен и звуки и ты сейчас шагнешь…
он отпустил на пол ту ткань, чуть пошатнувшись, сделал полушаг, и, проведя рукой, вдохнул
вдохнул, прижавшись всем лицом к тому, что мы сотворили за эту не собранную неделю
закрыл глаза
и улыбнулся внутрь.
———————————————————————
*из 20 сонетов И.Б.
vitre transparente

остров

— я как то пробовал рисовать сильно выпив...
нажравшись в хлам, на самом деле, так, что почти не осознавал пространства...
я рисовал, прятал картины и отключался, у меня даже не оставалось сил
на то, что бы блевать, все это приходило утром
как женщина отторгает послед, после родов... потом я смотрел на картины...
много спустя...
— знаешь, это было гениально,
не в смысле комплекса звезды или того, как часто я дрочил в детстве,
это было просто гениально от невозможности подобрать эпитет...
— но я бы умер, пей я так всегда
— понимаешь, я променял жизнь на нечто не укладывающееся в картинки,
которые мы называем буквами...
— ... ты все еще можешь называть меня Художник?

— да.


Я не то что схожу с ума, но устал за лето.*

...здесь зелено, здесь все время чертово лето... нет, здесь даже не зелено,
здесь светло и пусто, словно весь мир застыл в ожидании рождения чуда, а оно передумало...
передумало много тому лет как... и телеграмму прислать забыло, а тут все ждут

Collapse )
crossing

однажды …

я проснулась в совершенной тишине пустой комнате, такой, как бывает только под утро
и почувствовала ...
время кончилось.

почти в халате, не думая, приехала, они пили чай, все остальное уже кончилось, мы ушли на балкон ...
говорили о дожде, о Моне, … как водиться, пообещали сходить посмотреть на него, …
я рассказывала, жаловалась, он комментировал, иногда непонятно:

— пью красное вино с запахом земляники и памятью солнца, бархат кофейной пены и мягкая сливочность держащей его чашки на столе из зленных брызг, в комнате звуки …
я не верю в обещания
делаю или нет, слова это когда про "не небо" и на бумаге
и от других не жду, или делают или ... что не искренне, то и не ценно
[— вот видишь...]— вот видишь...

— мне кажется, письма это лицо отраженное твоими мыслями
иногда его не узнать, иногда странно
сегодня я в полумраке, с тихими глазами
— отстраненность

— он говорит
— да ладно ...

— кошка это я, зеркальная кошка это жизнь, не только моя персональная
просто жизнь, хотя где вы видели просто …
всегда симпатизировала этим животным, никогда бы не завела
— ну и, слава богу

— моя жизнь началась у воды, море, это тот разум, который меня держал, я не говорила ему, мы молчали рядом
ни когда бы я не поверила, что утону "не бывает"
— морская кошка

— в моей не постоянно рыжей голове много фотографий. Давно я их сортировала, рассматривала, перебирала. Теперь просто храню как все, что я подпускаю к себе, со временем они начали жить самостоятельно. Иногда в комнату сознания заглядывает то та то эта … звучит, как считалочка из не вспомненного детства
— впечатление было очень сильное...

— так много жизней можно жить сразу, можно думать и думать и совершенно о разном
смотреть, видеть, замечать, не обращать внимания.
все в серьез, но что сказал, а что не имел ввиду … вроде не возможно,
— но не совсем ...

— это состояние когда болеешь, но все хорошо. разум знает, тело больно, не то что бы смертельно, серьезно, навсегда … ... утомленно, но хорошо неминуемо
как не вычеркнуть на время болезни солнце, так и с этим не чего делать
— излучаешь...

— бывает когда тишина оглушает, когда от воздуха задыхаешься. бывает вода сухой, я знаю, я это чувствовала. песок в котором легко спать … любовь это тяжелая болезнь, не контролировать, не убить. можно рваться из комнаты и не уметь выйти, можно
— не дорожить...

— я приехала, легла на ковер навзничь, на спину
закрыла сознание, глаза, ... раскинула руки и ... перевернув комнату ... полетела
— хорошо...

— проснулась, тихо, темно ... плед пришел, свернувшись грел, теплой ладонью
я разрешаю вещам жить, теплый, ласковый обнял мои колени, поделился сном
а тихо, это так как осенью, тем ранним утром, в котором я могу оказаться только не заснув «до…» потому что память будит звонками, которые «не быть»
когда жизнь идет вокруг, как море, пропуская волны мимо ног
— очень здорово

— в голову пришло "если ослепнуть, можно смотреть на солнце" зачем ...
маленькие шаги это потрясающее, умение не спешить, не захлебнуться, не остановиться, очень красиво и бессмысленно
"еще один прекрасный день, великолепный и не нужный ..."
все они сами знают, Боги эти, проси, не проси
— сегодня белый день, закрой глаза, взгляни на солнце ...

— время проходит сквозь, если разжать руки в них остается не песок, так пыль, струящаяся
можно уснуть под шорох падающего песка и на ласковой пене быть поднятой выше
можно пожить жизнь и все что останется пудра памятливых осколков
да свет, тянущий руки прочь
— между этих слов...

— все и только это — одно слово, как прямые, которые
— пересеклись

— я обратила внимание, что его это волнует
— наши отношения...

— имя это личное, можешь не соглашаться, это твое личное, ты же называешь
я знаю про себя много, это от обращения не зависит …
— подходит...

— много сказала, не подумай что серьезнее, чем есть :)
— перестань :)

и мы говорили еще, о зонтиках, лужах, закате и почему солнце не тонет в море ...

а потом я вернулась
и ... знаете ... время снова пошло

так бывает … а если бы машина не завелась ...
lumière

(no subject)

Все, что он сделал: крылья
Птице черной одной…
И.Бродский «Диалог»

У меня был друг, раньше. Художник, просто человек. Он уехал в Америку, не с первого раза, уезжал, возвращался, уезжал опять ... потом уехал совсем. Время было ни писем, ни передач, лет пятнадцать тому назад, может меньше чуть. Написали друг другу пару записок, он прислал мне как-то кусочек сыра с огромными дырками, … смеялся ... мы оба замолчали, спустя пару лет слышала еще что-то о нем, говорили, с ним жила потрясающая женщина ... был счастлив.
Позже, много дней спустя, позвонила общая знакомая, оставила сообщение на автоответчике «... умер, пол года назад ... хотела сказать, забыла» ... все. Осознание пришло спустя пару лет, защитная реакция организма. Он был последний, кого я в Америку провожать ездила в аэропорт, больше не могла. Этот человек был эпохой, моей последней дверью в детство, это он держал меня за руку, когда я захлебывалась болью, потеряв Дом … Я помню о нем мало.

Голос … нет, он молчал часто. Много, умело слушал или пропускал мимо ушей, но тоже как-то естественно. Рядом все говорили. Было столько людей вокруг. Он улыбался, не спорил, просто жил.
Руки его ко мне не прикасались, были заняты вечно чем-то, думали, рисовали, они любили машину с упрямым названием, воробья и голубоглазую женщину.
Волосы, были длинные, темные, редко распущенные, сделали для меня привычным вопрос, как люди спят, освобождая волосы на ночь или нет. Он спал, как придется. Я смотрела, как он живет, касаясь головы, не видела ни волос, ни глаз.
Запах, был свой, не помню. Говорил, есть грустные запахи, запахи погоды и ночь … в ванной всегда было много баночек с запахами. Дарил. Ночью гуляли, ели виноград на бульварах, спали на скамейке. Скамейка стояла у него в прихожей. Подарок.
Улыбка, не допускавшая близости кошек. Не видела, но ощущала, потому и не помню изображения. Он для всех был другой, не для каждого свой, а только для немногих настоящий, говорил: «жизнь она очень короткая» … я не знала тогда, что он говорит про свою жизнь.
Глаза были серо-зеленые, хорошие, смотрели внутрь с прищуром, не в уголках глаз, а в самих зрачках. Темнели, когда говорил серьезно. Очков не помню, ни от солнца, ни от зрения.
Рубашки, вечно не застегнутые, мягкие, носимые навыпуск, с закатанными рукавами, хранящие его запах не понятным образом даже после стирки … не помню. Уезжая не забрала. Носила, когда жила там, выходила к завтраку в одной, ходила по дому в другой. Босой ходила.
Картины … были … везде, много. Смотрели со стен, знали разное, не говорили ни чего, взгляды чувствовались. Однажды не смогла спать в перекрестье глаз собственных отражений, нас было 25, не похожих как дни одного года, разных до цвета глаз, одинаковых до одного автора.
Бабочка, это я помню хорошо, однажды у него в мастерской появилась бабочка, сидела на стене. Как взялась, откуда … не помню, что за окном было. У него в комнате, среди портретов, рулонов бумаги, кисточек и холстов жила обыкновенная бабочка, и это было совершенно необыкновенно.
Время, оно чуть слышно идет топ-топ, обходя глаза сеточкой стрелок, не то на зеркале пыль, не то фотографию поцарапали прошедшие дни. Мне вот уже 30, а его нет. И я все еще помню, как он говорил: «… Она… у нее есть руки …», что еще осталось у меня, воспоминания? …

Я не любила его, он просто сохранил мою жизнь …